Да кто бы знал сегодня Кюхельбекера, Данзаса, не будь они друзьями Пушкина? Чем они сами по себе знамениты? Да тем и знамениты, тем и интересны нам, что прикоснулись при жизни к Пушкину. Он их любил, дружил с ними, значит, и нам они интересны.
Мы доехали до ее дома.
Татьяна, конечно же, успела сказать, что играть ей в театре нечего, а в моей инсценировке для нее и роли-то нет.
Там вся пьеса на троих исполнителей. Все трое – знаменитые актеры, ей там места, естественно, нет.
Я хотел поцеловать ее на прощанье. Однако она попросила не делать этого. В любой момент мог подъехать муж. Муж так муж. Я поехал домой. Завтра там же, в то же время. Это значит: в час дня в актерском буфете.
Полночи я не спал. Лежал и перелистывал каждое ее слово. Признаюсь, ей не очень-то удается со мной поговорить. В основном говорю я. При Татьяне я становлюсь жутко красноречивым. Боюсь не успеть все ей о себе рассказать.
Все кажется интересным, и всем хочется поделиться.
Может быть, это интересно только мне, но скуки на ее лице я не вижу. Может, оттого, что я воодушевляюсь, что-то изображаю, машу руками и трачу огромное количество энергии. После встреч с ней я буквально опустошен. Мне надо потом долго молчать, чтобы прийти в себя.
Я молчу, лежу, смотрю в потолок, гашу свет, читать не могу. Спать тоже не могу.
Я встаю, включаю свет, беру пьесу. Снова читаю ее.
Это инсценировка. Я нашел у Моруа рассказ о знаменитом писателе. У писателя жена и любовница. Он уходит от жены к любовнице. Обе женщины, естественно, терпеть друг друга не могут.
Затем писатель умирает. Женщины встречаются после его смерти поневоле, ненавидя и презирая друг дружку. Потом надо делить наследство, авторские права. Общее дело, общие интересы объединяют их. Затем они подружились, стали неразлучными подругами.
Тут же, ночью, я ввел в пьесу еще одно действующее лицо – горничную. Она была при первой жене и при второй. Она – третья. Третья женщина, к которой он был неравнодушен. И даже был привязан к ней не меньше, чем к двум официальным. Ей тоже досталось наследство – пьеса, в которой он описал их собственную жизнь и даже предсказал, как будут развиваться события после его смерти.
Та самая пьеса, которую они все вчетвером теперь и играют. Я не выходил из дома сутки, все не мог оторваться от новой версии пьесы.
Я пошел от желания помочь Татьяне, но потом мне самому так понравилась именно эта версия. Из второстепенной роль Татьяны стала чуть ли не главной.
Прежде чем перепечатать текст, я прочел всю пьесу Татьяне. Для этого мы встретились в театре. Я нашел закуток, в котором полтора часа, размахивая руками, изображал пьесу.
Татьяна просто окаменела. Она была на читке пьесы труппы, она знала ту пьесу, а теперь, поняв мой замысел, просто замерла от счастья. Я закончил читать. Она обняла меня и заплакала.
– Что теперь будет? Ведь мне эту роль не дадут никогда.
– Тут надо по-хитрому, – сказал я.
– Это гастрольный вариант, с ним наверняка поедут за границу. Зачем им еще одна роль? Режиссер и три актера, им больше никто не нужен. Все трое – звезды. В Америке все сбегутся.
– Согласен, – сказал я. – И точно знаю, что еще одна звезда им не нужна. Это дележка славы и… А что касается денег, то ты согласна ехать на гастроли бесплатно?
– Да я приплатить готова, только бы играть в этой пьесе, с такими артистами.
– Ну вот и все, а дальше уже дело мое.
Я перепечатал пьесу. Кстати, Татьяна дала мне довольно толковые замечания именно по своей роли. Актеры могут не разбираться в драматургии, но что им нужно, они нутром чувствуют.
Хотя некоторые из них умны чрезвычайно. Вот из них как раз и получаются режиссеры и драматурги. Одного из них, помнится, звали Шекспиром.
Я перепечатал пьесу и встретился с главрежем.
Зная нелюбовь ее к чтению всяческих пьес, я набился к ней в гости домой. Сказал, что привезу потрясающего человека, американца, который хочет пригласить нас в Америку. Поскольку главреж по-английски никак, я позвал своего друга, который преподавал мне английский язык за полцены, по дружбе.
Мы приехали. Друг молотил по-американски, я переводил. Главреж сделала хорошие бутерброды, друг подарил ей золотое ситечко, купленное мной заранее.
Главрежу ситечко очень понравилось.
Я переводил вольно: расхваливают главрежа на все лады. Наконец перешли к делу. Мой друг пригласил в Америку с пьесой на 3—4 артистов. Он имел в виду мою инсценировку Моруа.
– Да, – говорила главреж, – у нас будет такая пьеса.
Друг сказал, что готов позвать и режиссера, и драматурга.
После чая, несмотря на кислую мину главрежа, я стал подробно пересказывать новый вариант пьесы.
– Погоди, – сказала главреж, – я же ее читала, что ты морочишь нам голову?
– Потерпите, – сказал я и стал зачитывать новые куски.
Главреж все поняла сразу. Пьеса, конечно, стала интереснее.
– Кого же мне на эту роль? – задумалась главреж. – Четвертую звезду они не потерпят. Кого же?
Я встал на колени и сказал:
– В этой роли я вижу только одну актрису.
– Ты с ума сошел, – сказала главреж, хотя я ей еще никого и не называл.