– Они четвертую звезду не потерпят. Значит, смотри: писатель – Виторган, прошлая жена – Ольга Яковлева, нынешняя – Неелова, а эту твою горничную.
– А если…
– Да ты что? Никогда.
– Тогда остается какая-нибудь совсем неизвестная. Знаете, кого я видел в этой роли, когда писал?
– Давай уже говори, кто тебя взял на крючок.
– Татьяну Щелокову, – замерев, сказал я.
– Совсем сдурел, чтобы эта писательница, ты знаешь, как ее у нас зовут?
– Как?
– Змея подколодная. Она что, тебе нравится?
– Умираю по ней, – честно сказал я.
– Это потребует колоссальных психологических затрат.
– Она готова играть на гастролях бесплатно.
– Ну еще бы… – сказала главреж. – Ну, это уже слишком.
Я понял, что дело может выгореть.
А дальше мы пили чай с американцем и веселились как дети.
– Ну ты говноулавливатель, – время от времени говорила мне главреж.
– В каком смысле? – спрашивал я.
– Скоро узнаешь, – сказала мне главреж на прощанье.
На улице мой друг сказал мне: «Знаешь, эта история так мне понравилась, что я, кажется, действительно сделаю вам гастроли. У меня там есть такой человек. Он сможет».
Но на этом я не успокоился.
Вечером следующего дня она пришла ко мне. Я встретил Таню на «Алексеевской». С цветами. Розы были какого-то необыкновенного кремового цвета.
Мы шли, держась за руки, как школьники.
Она моего роста, ну, может, сантиметра на два ниже, поэтому за руку идти удобно. А под руку идти как-то чопорно.
И вот идем мы, и она, конечно же, спрашивает, говорил ли я с главрежем.
А я ей отвечаю: «Посмотри, какое солнце, посмотри, как вокруг хорошо, зачем нам говорить о каких-то там главрежах».
Она смеется, она понимает, что я дурачусь. Я часто дурачусь. Наверное, это нехорошо. Наверное, я произвожу впечатление легкомысленного человека. Конечно, когда человек серьезен, не улыбается и молчит, он кажется очень умным. Вот, бывает, в компании или на худсовете кто-то один молчит, как сыч, и давит всех своей многозначительностью. А отчего он молчит? Может, оттого, что ему сказать нечего. Дайте, дайте ему слово. И вы увидите, нет, услышите, он повторяет то, что до него уже сказали. Повторяет чужие мысли. Но жутко многозначительно.
Я не могу говорить прямо, что дважды два – четыре. Для меня это неинтересно. Тем более что может случиться, что пять. А можно сказать столько, сколько восемь разделить на два, и так далее. А она, Таня, понимает, что я дурачусь.
Она спрашивает:
– А вы меня дома не изнасилуете?
– Нет, – обещаю я, – я к вам вообще не прикоснусь… первые пять минут.
Мы идем по улице Ново-Алексеевской.
– Далеко ли еще? – спрашивает она.
– Рядом. Вот там, метров через восемьсот, песок начнется, там в прошлом году двоих ограбили. Но по лесу недолго, минут двадцать, не больше. А потом по пустырям, небольшая свалка, и мы дома.
Она смеется, она понимает, что я дурачусь. А навстречу идут соседи, то и дело здороваются со мной, и понятно, что где-то здесь я и живу.
Мы поднимаемся на восьмой этаж, и вот она, наша двухкомнатная. У меня комната – восемь метров, есть еще соседка Дуся.
Ей все связанное со мной интересно. Когда-то Дуся претендовала на меня. Причем настолько активно, что пришлось ей сказать: «Дуся, у тебя слабое здоровье, и я боюсь, что близкие отношения со мной вредно отразятся на этом самом здоровье. Принеси, пожалуйста, справку от врача».
И что вы думаете, Дуся принесла справку, в которой было написано, что ей можно жить половой жизнью.
Пришлось выкручиваться. Я сказал: «Дуся, тут написано “вообще можно”, а ты принеси справку, что можно именно со мной».
Поняв беспочвенность своих притязаний, Дуся простила меня, и мы подружились. За небольшую плату она даже готовила мне.
Дуся не очень любит, когда ко мне приходят девушки. А уж эта девушка настолько хороша, что даже Дуся чувствует, что слегка уступает ей в женственности.
Мы сидим в моей восьмиметровой комнате. Я получил ее не так давно и очень рад этому. Ведь я – иногородний, и даже эту комнатушку получить бесплатно было очень нелегко. Однако помогли люди добрые.
Мы пьем вино.
– Вот уже двадцать минут прошло, – говорит Татьяна, – а вы ко мне все еще не пристаете.
И тут я ей выкладываю, что главреж согласна.
Она кидается мне на шею, и мы оба падаем на мой единственный диван. И наконец-то мы можем поцеловаться как следует.
А вот тут на самом интересном месте Дуся стучится в дверь и объявляет, что кушать подано.
Я ее научил этому «кушать подано», научил на свою шею. Мы не отвечаем, но через пять минут она стучится снова: «Стынет все, что кушать подано».
Мы идем есть, так и не дойдя до самого интересного.
Когда мы возвращаемся и я снова обнимаю Татьяну, она говорит:
– Давай не будем здесь, – она так это тихо и жалобно говорит, что перечить ей невозможно.
И поскольку больше здесь, в моей комнате, заняться нечем, я начинаю придумывать, я говорю:
– Актриса должна быть известной. – Татьяна не возражает.
– Актриса должна быть популярной, то есть ее все должны знать. – Она и здесь не возражает. А что ж тут возражать? Ясно. Должна. Кто ж с этим поспорит.