Помню, как жалась к Мэттью, когда мы шли по улице. Пугало все – качающиеся на ветру деревья, проносящиеся мимо автомобили, которые шесть лет видела только из окна спальни. В последний раз в машине сидела, когда Джозеф и Мириам привезли меня из приюта в Омаху. Впрочем, меня и не тянуло на них кататься. В автокатастрофе погибли папа и мама. На машине меня доставили в этот дом. Нет, от автомобилей хорошего не жди.
Помню, как Мэттью потянул меня за рукав, и мы перешли улицу. Оглянулась, чтобы посмотреть на наш дом снаружи. Он был такой хорошенький, почти красивый. Конечно, уже не новый, и все равно наделенный своеобразным очарованием. Свежая белая краска на стенах, черные ставни. Снизу дом был выложен серым камнем, а дверь была красная. Ни разу не видела его с этого угла, с этой стороны. И вдруг я почему-то испугалась и побежала.
– Стой, – велел Мэттью, поймав меня за куртку.
В кедах бегать было неудобно, они казались мне слишком большими, громоздкими, будто приделанные к ногам гири. Я ведь совсем отвыкла от обуви. По дому ходила босиком.
– Куда спешишь? – шутливо спросил Мэттью. Но, заглянув мне в глаза, заметил, что я напугана. Я вся дрожала. – Что с тобой, Клэр? Что случилось?
Я объяснила, что боюсь машин, и туч, и деревьев с голыми ветками, колыхавшимися на холодном ноябрьском ветру. Боюсь детей, которые смотрят на нас из окон своих домов. Детей с велосипедами и мелками. Вдруг они сейчас начнут обзывать нас, как Мэттью и Айзека – чокнутыми, придурочными?
Тогда Мэттью взял меня за руку. Раньше он этого никогда не делал. В последний раз меня водила за руку мама в далеком детстве. Приятно было ощущать теплую ладонь Мэттью, когда мои собственные пальцы были холодными, как ледышки. Мы с ним дошли до конца квартала и свернули за угол. Мэттью подвел меня к странному синему знаку.
– Вот наша остановка, – сказал он.
Я не знала, что значит «наша остановка», но послушно шагала следом. Мы встали под знаком и долго ждали. Там были и другие люди. Они тоже стояли и ждали. Мэттью отпустил мою руку и принялся рыться в карманах брюк в поисках мелочи. Тут налетел порыв ветра и взъерошил мне волосы. Мимо пронеслась машина, в которой оглушительно громко орала музыка. Мне сразу стало трудно дышать. Казалось, на меня все смотрят. «Чего не видишь, то тебе не повредит», – напомнила себе я и плотнее прижалась к Мэттью, стараясь не обращать внимания ни на холодный воздух, ни на громкую музыку, ни на чужие взгляды.
Наконец прямо перед нами остановился большой бело-синий автобус с затемненными окнами. Мэттью сказал:
– Это наш.
Мы поднялись по высоким ступенькам вместе с другими пассажирами. Заметив, что я медлю, Мэттью сказал:
– Не бойся. Никто тебя здесь не обидит.
Он бросил монетки в специальный аппарат, мы прошли вперед по грязному проходу и опустились на синие сиденья. Автобус резко тронулся с места, и мне показалось, что сейчас упаду прямо на замусоренный пол. Возле наших сидений лежала банка, из которой вытекала газировка, и старая обертка от конфеты, а еще виднелись грязные следы чьих-то ботинок.
– Куда мы едем? – спросила я.
Мэттью снова ответил:
– Увидишь.
Автобус катился по оживленной улице. Меня кидало из стороны в сторону на жестком пластиковом сиденье. Каждый квартал мы останавливались, и садились другие пассажиры, пока автобус не оказался забит битком. Как и всегда, когда мне было страшно, стала думать о маме. Вспомнила ее длинные черные волосы и синие глаза. Вспомнила про Огаллалу. Принялась перебирать приятные воспоминания – все подряд, какие придут в голову. В последнее время их стало мало. В основном вспоминались мелочи – например, как каталась в продуктовой тележке в магазине «Сэйфуэй». Там еще лежал написанный синей ручкой список покупок, оставленный другим покупателем. Почерк был изящный, с завитушками – я ни слова разобрать не могла. Лили тоже ехала в своем детском креслице. Потом вспомнила, как мы с мамой ели персики и смеялись, а по подбородкам у нас стекал сок. И как сидели под высоким дубом, занимавшим почти весь задний двор нашего сборного домика, и я читала маме вслух книги, явно не предназначенные для детей.
– Если тебе было страшно, почему не сказала Мэттью, что не хочешь никуда ехать?
На пару минут я задумалась. Смотрела, как Луиза Флорес жует песочное печенье из пакета, и размышляла над ее вопросом. Поводов для страха у меня тогда было много. Боялась незнакомых людей, но еще больше опасалась, что про все узнает Джозеф. Я, конечно, знала, что он на работе, а Айзек в школе. И то, что после уроков он подрабатывает, тоже знала. Но вдруг сегодня кто-то из них вернется раньше обычного? А Мириам? Впрочем, моего присутствия она все равно не замечала, а значит, не должна заметить и отсутствия. И все-таки я беспокоилась.
