– Я не следила, а случайно здесь оказалась. На руинах была давка, и я ушла. Могу посидеть с тобой. Что ты заказала? – проверяя её, спросила я.
– Ничего я не заказывала. Я ухожу, а ты оставайся, если хочешь.
Она вскочила с места и быстро пошла к выходу. Возможно, я накручиваю, но я ей не поверила. Она торопилась уйти до прихода того, кого ждала. Ладно, не буду больше буравить её вопросами, дома разберёмся.
– Мам, постой! Вместе поедем, такси поймаем, – побежала я за ней.
Перед сном мы помирились. Поговорили тепло. Вручив ей серьги и браслет, я извинилась за грубость и объяснила, что история с Марком сделала меня подозрительной и на это есть основания: ей нравится такой тип мужчин. Привлекают её плохие мальчики, хотя сама уже далеко не девочка. Она сказала, что понимает, но что и я должна её понять, она взрослая женщина, имеет право на личную жизнь, а я воспитываю её, будто она ребёнок. «Именно так и есть, ребёнок», – подумала я. Странное в ней сочетание: твёрдая и деятельная на работе, бойко продаёт дома, умеет настоять на своём, когда дело касается той же работы, а в личной жизни полная неразбериха – ведёт себя как неразумное дитя.
– Я боюсь, что ты наступишь на те же грабли, так уже было, – произнесла я.
– Не наступлю.
– Обещай, что не будешь скрывать от меня, если у тебя кто-то появится.
– Обещаю… – Она замялась.
– Что?
– Ничего, просто задумалась.
Разговор с мамой не особенно успокоил. Не давал покоя вопрос: что она хотела сказать, но передумала и не сказала? Я чуяла, что мать кем-то увлеклась. Когда же она успела с кем-то познакомиться? Когда я делала заплывы или гуляла? Пляж здесь длинный, по нему долго можно бродить, мать со мной не ходит. Теперь ясно, почему она постоянно отнекивается: «Ты иди, а я пока позагораю».
Кто же это? Если это адекватный, без тараканов в голове мужчина, холостой, не ходок и не молокосос, она бы его от меня не прятала. Значит, это кто-то, кого я не одобрю. Я выдвинула три кандидатуры: пристававший ко мне утром придурок в полосатых плавках, инструктор по дайвингу и какой-то женатик. Последнего я вычеркнула – все несвободные мужчины здесь на привязи у своих жён и крутить роман с кем-то трудновато на виду у всех. Инструктор? Маловероятно. По возрасту он больше мне подходит. Остаётся первый кандидат – придурок.
Думала я, думала и легла спать. Посреди ночи проснулась – после острой еды в ресторане мучила жажда. Я встала и тихо, не зажигая света, чтобы не разбудить мать, двинулась к холодильнику за бутылкой воды. Жадно глотнула и глянула в окно, а там темень, ничего не видно, кроме огоньков Канкуна вдали. Хотя не поймёшь, то ли огоньки, то ли звёзды, всё сливалось воедино, как на рассвете, с той лишь разницей, что цвет другой – чёрный. Я открыла дверь на террасу. Она была не заперта – опять сломался замок. Мы просили починить дважды, приходил мексиканец – «немой», как и мы: он ни слова по-английски, мы ни слова по-испански, изъяснялись улыбками и жестами. Всё он починил, но замок продолжал ломаться.
Я вышла. Безмолвие, только море хлюпает. Никого, я одна, оторвана от мира, от всего, что связано с ним. Нет, не одна – до меня донеслись голоса. Кто-то сидел на пляже, но в темноте трудно разглядеть. Я спустилась по ступенькам крыльца, чтобы подойти поближе. Зачем, сама не знаю. Какое мне дело до тех, кто там обжимается, но что-то толкало меня вперёд.
Сидевшая у воды прилипшая друг к другу пара меня не слышала и не видела – они были поглощены собой. Я остановилась за их спиной. Как я говорила, мать я могу узнать даже во тьме. Обнимавшего её мужика я тоже узнала – утренний придурок.
Я повернулась и тихо, чтобы они меня не заметили, ушла.
Утром я поднялась рано, быстро собралась и уехала. Мать, как обычно, ещё спала. Ждать, пока она проснётся, я не хотела – боялась, что не сдержусь, накричу на неё, и мы поссоримся. Мне надо побыть одной и всё обдумать. Меня оглушило не то, что мать с кем-то встречается (имеет право), а то, что она повторяет те же ошибки, и делает это осознанно. Если бы она не понимала, что за фрукт её новый хахаль, то не наврала бы мне. Когда я росла, она повторяла: «Повзрослеешь и поймёшь. Опыт – хороший учитель». Постоянно учила меня тому, что сама не делала.
Мать всегда отличалась крайней ранимостью и разваливалась из-за ерунды: кто-то косо посмотрел, кто-то что-то гадкое сказал, не справилась с какой-то мелочью. Приходя из школы, я часто заставала её в слезах. На многое она реагировала столь болезненно, словно завтра наступит конец света. Её уязвимость вызывала во мне беспокойство, что с ней может что-то случиться. По этой причине я с детства чувствовала ответственность за неё. Кто-то не поверит, что дети могут так рассуждать и могут многое понимать. Могут.
