Со временем я стала большим мастаком разрабатывать планы-оглавления будущих диссертаций, но это была одной из первых попыток. Было ясно, что уже есть и что надо доделывать. У меня накопилось много и текущей работы, и приходилось таскать домой экспериментальные данные, полученные в районе «белых пятен» планируемой диссертации, составлять таблицы и графики. Наум Абрамович остро и быстро оценивал прогресс, ставил новые задачи. Примерно через год я принесла ему черновик потенциального «кирпича», и тут произошло роковое непонимание.
Иофис взглянул на папку с текстом, полистал, подержал её «на вес» и произнес роковое: «Запускайте в печать». Я аж подпрыгнула. Автореферат моей кандидатской правился десять раз, текст готовой диссертации полностью перепечатывался дважды, а тут автор даже не хочет редактировать текст, за который должен отвечать. Слишком свежи были во мне нормы поведения диссертантов, обычных, надо сказать, диссертантов.
– Тогда я оставляю эту папку вам и больше к ней не прикоснусь.
Возмущению Иофиса не была предела.
– Вы пользуетесь тем, что вы монополистка в этом вопросе и никто, кроме вас, помочь мне не может.
Действительно, вокруг было много химиков, электронщиков, но нужным металловедом была я одна.
Я была непреклонна в моем понимании того, как диссертант должен работать над собственной диссертацией. На дворе был декабрь, в марте мне нужно было сдавать большой отчет:
– Я доработаю до конца марта и уволюсь.
Так закончились мои почти семь лет работы на заводе «Эмитрон» и, казалось, дружба с этим незаурядным человеком.
Легко было объявить, что я ухожу, но мне даже не виделось, как я могу найти работу. После защиты мне часто думалось о переходе в научную организацию, в среду исследователей, научных сотрудников. Однако, хоть на заводе я считалась всего ведущим инженером, но с надбавкой в 50 рублей за кандидатскую степень и заводскими премиями я получала больше, чем старший научный сотрудник в любом институте. При моей фамилии и беспартийности найти подобающее место и зарплату было сильно непросто, однако везенье и совпаденья помогли, и я с конца марта начала работать в Московском вечернем металлургическом институте.
Мы с заведующим кафедрой Константином Захаровичем Шепеляковским оба пришли в институт с заводов. Остальные преподаватели даже не подозревали, что такое промышленность, читали лекции по пожелтевшим кажущимся довоенными конспектам, мысль о каких бы то ни было инновациях была им странна и чужда.
Я периодически заезжала на Эмитрон, продолжала там некие эксперименты. Однажды во время моего визита в комнату моей бывшей группы позвонил Иофис:
– А что, Нина Михайловна боится, что уже и не пройдет в двери моего кабинета? Пусть заходит.
Мы встретились, как будто не было ссоры и моего хлопанья дверью. После сравнения Иофиса с преподавателями кафедры МВМИ мне стало стыдно, что я отказала в помощи человеку, на котором держится многопрофильный завод и которому просто некогда записывать и зарисовывать то, что он придумал и продумал.
Все началось снова и потребовало еще пару лет.
Когда дело приблизилось к финишу, Наум Абрамович приходил к нам домой (благо мы жили симметрично близко по обе стороны Ломоносовского проспекта) и часами задавал сам себе вопросы и спорил со мной насчет ответов.
Когда он дошел до защиты, ему было 60 лет. Не утверждаю, что помню все детали защиты, но речь Федорова, тогдашнего заместителя министра электронной промышленности, приехавшего поддержать Иофиса, врезалась в память навсегда.
– Я знаю Наума Абрамовича более 30 лет. И, пожалуйста, представьте, что он, при его фамилии (он сказал это с откровенным нажимом), стал главным инженером и им оставался (при всех известных вам перипетиях) с двадцати девяти лет лет. И всегда он брался за новые задачи и выполнял их. В войну он наладил выпуск радиоприемников, потом радиоламп к ним, первым взялся за производство полупроводников, потом лазеров. Все передовое, где он достигал успеха, передавали другим производствам, а перед ним ставили новые задачи или он сам придумывал их.
Наум Абрамович умер в 2010 на 98-м году жизни, посвятив последние 30 лет новым направлениям в медицине, в частности применению фианитов в офтальмологии. Работая с кардиологами, создал (и довел до промышленного производства) оригинальные искусственные клапаны сердца, инициировав создание экспериментально-производственного предприятия Роскардиоинвест, где был научным руководителем. Знаю, что клапаны МИКС (Московский искусственный клапан сердца) имплантированы многим десяткам тысяч человек.
Пока мы были в Москве, контактировали часто, позже навещали его и из Штатов. Каждый раз Наум Абрамович удивлял нас отличной памятью на имена и даты, широкой эрудицией, как всегда подшучивал над другими и над собой.
И я рада, что мне удалось помочь этому выдающемуся человеку преодолеть одну из ступенек важного для него самоутверждения.
