(Кстати, через несколько месяцев, при переходе в ЦНИИчермет, я с удивлением узнала, что А. П. Гуляев, металловед всея Руси, тоже заканчивал наш институт, тогда – Горную Академию, по специальности «литейное производство»).
Все поменялось в одночасье. Сколько-то времени назад при испытаниях особо хрупкого образца отлетевший осколок поцарапал движущий винтовой поршень Инстрона, Это было огорчительно неисправимо, но никак не влияло на работу, и было даже и незаметно, потому что поршень был закрыт резиновой трубкой-щитом.
Я никогда раньше (да и позже) не сталкивалась с поощренным доносительством. Об этой поверхностной царапине знал (сидел в той же комнате) только Володя Каныгин, аспирант, которого я пасла, практически друг. Реконструируя позже возможный процесс, я поняла, что КЗ потребовал дать ему некий компрометирующий меня факт, что-то за это пообещав, и Володя вспомнил про эту царапину.
В наш подвал неожиданно и с грозным видом пришел КЗ:
– Покажите мне, пожалуйста, поршень машины.
Он не очень знал, куда смотреть и на что обратить внимание. Нашел, наконец.
– Царапина на импортном оборудовании и вы мне об этом не сообщили?..
– А что бы это изменило? На работу это не влияет, а когда у нас возникают проблемы с работой Инстрона, все равно я сама связываюсь с фирмой и организую ремонты.
Не помню деталей дальнейшего спора, но в тот же день был издан приказ по кафедре с копией ректору, под которым мне было велено расписаться и в котором мне объявлялся выговор за небрежное отношение к дорогостоящей технике.
Через пару недель КЗ вызвал меня с просьбой-поручением помочь с механическими испытаниями на том же злосчастном Инстроне его зятю. Образцов у парня была куча, я дергалась, все затягивалось, и в 9 часов вечера (Миша был дома один) я стала собираться домой. Зять КЗ уже научился сам устанавливать образцы и упросил меня оставить его, чтобы закончить, по сути, лаборантскую работу. Работы было еще на пару часов, и я, ворча, ушла.
Назавтра с утра все было нормально, и я начала свои испытания, когда объявили про внеочередное собрание. Я прокляла эти общественные разборки и поднялась в общую комнату. Не глядя на меня, КЗ рассказал, что Нина Михайловна оставила комнату незапертой и доверила постороннему человеку работать на дорогостоящем оборудовании. Все молчали, дав КЗ выговориться и убедить сотрудников в совершенных мною (не в первый раз) серьезных нарушениях.
И тут я допустила серьезную ошибку.
Я была оскорблена до глубины души в происходящей несправедливости. Плюс мне казалось, что многие на моей стороне. Я хороший работник, не день и не два, в течение почти четырех лет получала различные поощрения, развила экспериментальную базу кафедры и т. д. На нашей кафедре работал доцент Андриан Николаевич Маршалкин, парторг института, который очень сочувственно развивал со мной эту тему несправедливости.
Я была беспартийной, как и КЗ, но с одной стороны, я не поняла, что моими руками признанно хорошего сотрудника хотят как бы осудить КЗ, которого многие, включая Маршалкина, не любили, а с другой, мне, по моей дурости, казалось, что партком – это правильное место, как суд, где выслушают стороны и примут решение.
Не тут-то было. Маршалкин, рассчитывая на мою репутацию образцового работника, планировал пощипать и прижать Шепеляковского, но после нескольких разговоров с ним понял, что силы неравны, и сник: Шепеляковский имел слишком большой опыт поедания неугодных.
В качестве фона сначала создали комиссию, которая раздувала пожар, собирая кулуарные мнения обо мне и происходящих стычках с Шепеляковским. Знаю, что только Алла Пименова, с которой за годы работы на кафедре подружились на всю последующую жизнь, сказала:
– Я не знаю всех подробностей, но уверена, что Нина говорит правду.
Остальные как бы не знали предыстории и верили фактам. Потом объявили заседание парткома, которое снилось мне годами в страшных снах.
Люда Шевякова, мудрая порядочная женщина, сказала:
– Лучшее, что я могу для тебя сделать, – не прийти.
Те, кто пришел, открыли мне глаза на мои ужасающие недостатки. Зазнайство, неуважение к сотрудникам было самым мягким из обвинений. Я ждала, когда возьмет слово Борис Ушаков, славный простой парень, мой однокурсник, с которым дружили. Он, не очень глядя мне в глаза, подтвердил все плохое, что было сказано обо мне КЗ и другими.
Слабым утешением были его признания через девять лет, на праздновании двадцатилетия нашего выпуска. Борис был пьян. Пригласил меня на танец и, целуя в шею, говорил:
– Прости меня, говнюка. Мне было сказано: говори, что велено, или забудь про поездку в Египет.
Три года в Египте наверняка были мечтой и надеждой такого бедняка, как Борис, потому что решали проблемы жилья и автомобиля и другие материальные аспекты на несколько лет вперед.
Обращение в партком было для меня показательным уроком демагогии и ханжества, как в принципе и вообще групповое обсуждение моих проблем. Я у себя одна, и я единственный доступный мне боец – это был важный урок и вывод.
