Удача заключалась в том, что этот человек оказался рядом и захотел помочь. Это был Вадим Раховский, который не раз побеждал в безвыходных положениях и получал большое удовлетворение от борьбы за эти победы. Он работал во Всесоюзном электротехническом институте, в пяти минутах от МВМИ, часто заглядывал к нам, потому что давно дружил с Алисой Пименовой и мой конфликт с Шепеляковским воспринял частично и как личную вину, потому что по своему характеру подстрекал меня к непримиримой войне.
В его сорок лет до защиты докторской диссертации оставалось несколько дней, Вадим был этим окрылен и возбужден. Мою проблему найти гаранта он решил как шахматную двухходовку. Среди его аспирантов был очень симпатичный парень, сын заместителя министра приборостроения и средств автоматизации, Валя Журбенко, который иногда приводил в лабораторию Раховского своего соседа и приятеля Гришу Казанца, сына нашего министра черной металлургии Ивана Павловича Казанца.
Мне было не дано знать, что Вадим пообещал Грише: то ли доступ к экспериментам на его уникальном оборудовании, либо просто Валя умолил Гришу помочь решить проблему своего шефа. Мне было только сказано поехать в министерство черной металлургии к помощнику Казанца старшего, Юзефовичу, у которого я получила анкету со своим заявлением о приеме на работу, снабженную весьма тщательной, но неразборчивой подписью на верхнем поле первой страницы. Я до сих пор не знаю, было ли Голикову достаточно подписи Юзефовича или это была подпись самого Казанца.
После защиты кандидатской Казанец младший пришел работать в ЦНИИчермет, и мы многократно доброжелательно встречались как с ним, так и Виктором Семеновичем Юзефовичем, который и впредь помогал мне получать подписи высокого начальства в моих непрекращающихся ходатайствах о получении нового оборудования.
В течение последующих двух десятков лет, входя в предбанник института, я бессознательно оглядывала стоящих в очередь за временными пропусками, интуитивно распрямляясь с гордостью: «А я здесь работаю».
Как-то в Одессе Миша познакомился со сверстником из Чехословакии и, к нашему удивлению, между ними не только завязалась, но и поддерживалась в течение нескольких лет, хоть и не совсем регулярная, переписка, пока вдруг в конце 1977-го года не пришло от его родителей неожиданное приглашение приехать в гости.
Юра с его второй формой и не заикался о возможности поехать за рубеж. На «Эмитроне» у меня тоже была вторая форма с допуском к материалам с грифом «совершенно секретно». Когда я уволилась, я полушутя просила сказать, что же секретного я знала, чтобы случайно не проболтаться. В институте мне допуск понизили, но, уже не помню по какой причине, при официальном рассмотрении моего заявления в поездке отказали. Пришлось записываться на прием к Лякишеву. Он искренне удивился:
– Ехать даже за свои деньги не разрешили? Разберемся.
Миша за это время женился, но я объяснила Оле, что мы готовились к этой поездке давно, и это мой последний шанс провести время с ним вдвоем. В поездке Миша писал Ольге длинные письма почти каждый день. Мирек (как оказалось, словацкий друг, поскольку жили они в Словакии, в Тренчине) откровенно посмеивался над Мишиной глупостью жениться так рано и безуспешно пытался привить Мише любовь к пиву. Его родители взяли недельный отпуск и свозили нас в Татры. Мы быстро освоились, сами съездили в Братиславу, стали планировать поездку в Прагу.
Наши хозяева явно напряглись. Они сопровождать нас не могли, но им явно не хотелось, чтобы мы ехали туда одни.
Как оказалось, наше прибытие в Прагу (нужно было ехать ночь поездом) пришлось на 20-е августа, десятилетие вторжения наших танков. Накануне и в этот день по телевидению непрерывно показывали записи 1968-го года. Нам строго рекомендовали не очень раскрывать рот. В Праге, если мы сбивались с пути и были вынуждены спрашивать дорогу, в ответ на русскую речь мы получали только:
– Не вем. Не разумим.
К счастью, это недружелюбие было особенно заметно только в Праге и ближе к 20-му. Из Праги поехали на день автобусом в Карловы Вары. Основной достопримечательностью для нас в то время был роскошный магазин советской книги. Мы, как изголодавшиеся, схватили четырехтомник Трифонова, заветные томики Булгакова, Рождественского, Вознесенского. Продавцы умилялись Мишиными восторгами и подносили книги из запасника, в частности, изумительно иллюстрированный двухтомник русской поэзии. Возвращались мы в Словакию с большой коробкой книг на Мишином плече. (Надо сказать, что этот магазин существовал, когда мы приезжали в Карловы Вары с Анечкой в 1988-м году, но когда снова приехали в 1990 м, его уже не было).
