Я очень удивилась вопросам относительно стоимости нашего проезда и умилилась, увидев эту сумму включенной в мой контракт. На то, что я должна эту сумму вернуть, если проработаю меньше года, или половину этой суммы, если проработаю меньше двух, я внимания не обратила. Мне не дано было знать, что я перейду в Ispat International (бывшая Inland Steel) меньше чем через год и буду возвращать «подъемные» по частям как алименты.
Мы, разумеется, не знали, что так называемые «moving expenses» являются неотъемлемой частью любого контракта о найме и при моем следующем переезде длиной в 200 миль новая фирма затратит в несколько раз больше, чем мы запросили на наш переезд из России. Упаковщики всего до мелочей, грузовик, оплата временного хранения, пока найдем постоянное жилье, двухмесячное проживание в обставленной квартире, перевоз всего в «стационарное» жилье со склада и распаковку до тех же мелочей всего хранимого на складе.
Мы многого не знали. В наши почти 59 лет не знали, что, не проработав десяти лет (минимальный американский стаж), мы не будем иметь прав ни на пенсию, ни на государственное медицинское страхование. Правда, с другой стороны, мы так же не знали, что в США нет возрастных ограничений для работы, что супруг параллельно получает, как минимум, 50 % пенсии супруги (если сам не заработал большую) и все 100 % после смерти супруга.
Список, чего мы не знали, можно продолжать до бесконечности. С одной стороны, с другой стороны… Что мы знали, в частности, от Ольги, это как внезапно и необратимо проходят здесь сокращения штатов и соответствующие увольнения. Но и не знали, что через три месяца после начала работы меня назначат лидером группы, а после переименуют в менеджера группы автомобильных сталей.
(В США лабораторией называют помещения, чаще всего здания, а структурные подразделения называются группами и отделами). Еще меньше шансов было предвидеть, что Ольга с Олегом снова окажутся работающими под моим руководством, а я ухитрюсь доработать до 18 лет американского стажа.
Но это все потом. А пока, поскольку грин-кард не дает никаких социальных или финансовых гарантий, для заключительного интервью в Посольстве нужно было либо сослаться на спонсора, либо показать значительные деньги, либо предложение на работу, что и решил контракт с «Hanna Steel”.
Я ездила прощаться со своими ребятами в Чермете (Олег еще был там и переехал в США через год), с Иваном Михайловичем Бортником, с Валерием Александровичем Воронцовым. Специально зашла попрощаться с Абел Гезовичем Аганбегяном. Чувствовала себя виноватой, что бросаю Инкубатор и Центр в непростой момент, тем более, что надежный во всем Саша Петруненков принять на себя руководство отказался. Но никто меня не попрекал, все понимали непростую ситуацию с критическими словами «внуки» и «возраст».
В АНХ мне устроили очень теплые проводы. Друзья помогли отвозить бесчисленные ящики с книгами для сдачи в багаж.
В аэропорту Шереметьево нас куда-то отодвинули в отдельную очередь «выезжающих на постоянное жительство». Юра пытался возражать (для нас это было неочевидно), но спорить было безнадежно.
По прилету в Чикаго, в паспортном контроле чиновник посмотрел на толстый пакет с моей фотографией на обложке и отсадил нас в сторону. Взяли отпечатки пальцев, поставили печать в паспорте с отметкой о праве на работу и номером будущей грин-кард и разрешили получить чемоданы, которые летели с нами.
Там за барьером, отделяющим багажное отделение от выхода в город, меня ждала моя совсем новая,
Ох, сколько я знаю и как это трудно забыть.
Реакция на мою попытку описать мою нашу жизнь была довольно разной. Женя Шур воскликнул:
– Как тебе удалось столько вспомнить за такой короткий срок?
А я ничего не забывала. Другое дело, что некоторые факты я запомнила с ошибками и ничего ни с кем и ни с чем не сверяла, потому что, во-первых, спешила (боялась потерять решимость предъявить написанное), а во-вторых, хотела избежать какого бы то ни было влияния на смысл предлагаемого вашему вниманию.
Вадим Раховский в ожидании получения книги (мой звонок застал его в Швейцарии, где он работает и где, по совпаденью, оказались вскоре мы с Юрой, убедиться, что он не меняется с годами) с присущей ему прямотой спросил, много ли в книге вранья. Так и спросил: «вранья».
Я ответила, как есть:
– Вранья нет совсем, но есть умалчивания.
Другой любитель прямых (я не сказала «грубых») выражений, Володя Левит, отметил:
– Что хорошо, я не заметил никакого вранья.
