Миша учился в так называемой «английской» школе. Нас туда «приняли» без проблем, поскольку мы жили, что называется, в том же микрорайоне (на той же улице, где находилась школа). Большинство других ребят жили далеко и были особыми детьми из семей, по определению ориентированных либо на жизнь за границей или, как минимум, на обучение детей в МГИМО. По-видимому, им это было как-то гарантированно, и Миша впитал от остальных ребят, что учить уроки, кроме английского, – дурость. У него, разумеется, была пятерка по биологии и английскому, четверки по математике, но все остальные – тройки.
Мы поняли, и, слава богу, Миша и сам этого хотел, что единственный выход – перевод его в другую школу. Он уже несколько лет участвовал, и успешно, в городских биологических олимпиадах, поэтому после окончания им восьмого класса мы перевели его в школу вблизи МГУ, с так называемым «биологическим уклоном».
Когда там брали наши документы и посмотрели на наш адрес, директор школы сказала:
– Думайте о переезде. При их нагрузке он такие ежедневные поездки на длинные расстояния не выдержит.
Я занялась обменом квартиры.
Гуляев шутил направленно в мой адрес:
– Это не работники: женщины, которые выходят замуж, или думают, что беременны, или заняты обменом квартиры.
Я, на самом деле, не могла сосредоточиться на работе. Сейчас, когда все решается через куплю-продажу, мои усилия могут казаться непонятными: чтение всех наклеенных объявлений, хождение в Банный переулок, где находилась картотека всех желающих переехать в другой район, топтание около Черемушкинского рынка, где решались локальные обмены внутри Юго-Запада.
В один прием поменяться не удалось: сначала мы просто существенно приблизились к Мишиной школе, переехав на Мичуринский проспект, где жили около года.
И только когда Миша пошел уже в десятый класс мы оказались в конечной точке нашего путешествия: в классической квартире «сталинского» типа на Молодежной улице, в доме между цирком на проспекте Вернадского и Детским музыкальным театром.
Обмен был чрезвычайно сложный, в несколько ступеней, с многочисленными участниками. Юра просил:
– Нарисуй мне схему обмена, а то я не могу объяснить, как мы там оказались.
Кто-то меня упрекнул:
– Жестоко поселить Мишу в комнату с окнами на МГУ, куда он никогда не поступит.
А он поступил, и мы смотрели на окна трехзального спорткомплекса, чтобы включить чайник, когда они погаснут, что означало: зал закрыт, и Миша сейчас придет. Миша вдруг в старших классах стал активно играть в бадминтон, был в команде МГУ и дорос до кандидата в мастера, что впоследствии обернулось жутким избытком веса, когда он переехал в США и бросил большой спорт.
Как и его папа, Миша на втором курсе женился и переехал сначала в квартиру Олиных родителей, а потом (уже после окончания университета) в их с Олей собственную. Моей мамы не стало, когда Анечке было три месяца, с нами до ее смерти жила Юрина мама, и через несколько лет мы остались с Юрой вдвоем в этой непривычно большой квартире, которую рассматривали как подарок судьбы откуда-то свыше. Поэтому всю оставшуюся в Москве жизнь мы старались благодарить судьбу, превратив наш дом в гостеприимную гостиницу для всех приезжающих или проезжающих коллег.
В целом, квартирой (и квартирным вопросом) мы занимались долгие годы, если иметь в виду ее полное обустройство. Понадобилось издать книгу, чтобы купить пристойную мебель в гостиную, где из «приличного» вначале было только пианино, но это было уже через десять лет после переезда. Еще через пару лет гонорар за перевод справочника по фрактографии помог купить стенку в маленькую комнату. В дальней самой большой комнате так и стояла привезенная с предыдущих квартир тахта, письменный стол и книжные полки.
Кто-то из моих друзей отметил, что в книге мало уделялось внимания тому, как осуществлялись собственно научные работы и достигались промышленные результаты.
До сорока лет, далеко после кандидатской диссертации, я выполняла все экспериментальные работы своими руками. В ЦНИИчермете с самого начала в лаборатории выполнялись параллельно несколько проектов, но в выделенных как «мои» я лично участвовала во всех экспериментах. В частности, выделила тему диссертации Лены Жуковой в область личных интересов и много времени проводила с ней.
Однако в конце 1979 года в тематике появились двухфазные стали. Я до этого времени была скорее методическим человеком, выискивала какие-то важные закономерности в разрабатываемых другими сталях с помощью механических испытаний, фрактографии, анализа структуры и неметаллических включений. В Институте качественных сталей (ИКС) все возможные стали были поделены между лабораториями так же точно, как делила страны карта Европы. Было понятно, что сделать докторскую диссертацию в нашем институте, разрабатывающем стали для различных применений, можно было только на своих сталях данной лаборатории.
