Формально соответствующие договоренности были достигнуты лишь еще через пару лет, и отношения между СССР и США улучшились совсем не вдруг. В Рейкьявике Рейган поднял в качестве условий вопрос о правах человека в СССР. В качестве доказательств их нарушения американская делегация привезла список людей, которым отказано в выезде из страны, список политических заключенных.
По-видимому, постепенно последовавшие освобождения заключенных (академика Сахарова освободили в 1987-м), получившая широкое признание «гласность», а также разрешение на выезд многим «отказникам» в 1989-м были в той или иной степени демонстрацией уступок, на которых настаивали США.
Все произошло не вдруг. Вначале по инерции андроповских действий наказывали за хранение самиздата. Помню, что в 86-м году позвонил Миша, и я почувствовала некоторое напряжение в голосе:
– Я заеду забрать книжку, что давал читать.
У нас хранились «Зияющие высоты» А. Зиновьева, и Миша увез ее куда-то, чтобы не рисковать, потому что в этот день в их институте пришли с обыском в фотолабораторию (наверно, кто-то привычно «постучал»).
Потом все-таки начались издания ранее запрещенных авторов, различные правовые послабления: разрешение предпринимательства, за которым следовало образование кооперативов, законодательное признание частной собственности. Однако экономический рост не просто замедлился, а сменился падением, приближающим страну к кризису.
Мы это видели в постепенном сворачивании исследовательских проектов, уменьшении бюджетного финансирования. Перестройка смотрелась как частичное разрушение старого здания без видимой замены или реконструкции выброшенных участков.
Изменения в отношении зарубежной деятельности были смешными. С одной стороны, отменили необходимость выездных виз (получения предварительного разрешения на выезд), но лаборатории внешних сношений не упразднили, и мы по-прежнему спускались на пять этажей для телефонных разговоров с иностранцами по одному контролируемому каналу.
Как-то мне позвонил Майкл Корчинский, знаменитый организатор уникальной конференции Microalloying-75, с которым встречалась и раньше во время его посещений ЦНИИчермета. В частности, я ему помогла с переводом статьи, которую он подготовил для МиТОМа, и он относился ко мне со старомодным почтением. В частности, в 1990-м году он организовал широкий, на 100 человек, семинар по ванадию, по модному тогда принципу «Восток – Запад». Со стороны Востока были представители науки всех стран соцлагеря, Запад был представлен ведущими специалистами по микролегированию. Доклады делали Пикеринг, Глэдман (Англия), Лагнеборг (Швеция), Томас (США). Меня Корчинский просил предложить список группы российских представителей. Разумеется, в числе прочих в эту группу попали Леня Эфрон, Женя Шур и Володя Левит.
В этот раз оказалось, что он проезжал через Москву в Екатеринбург с директором УралЧЕРМЕТа Л. А. Смирновым и хотел пригласить меня на ужин. Я замялась. Сотрудники лаборатории внимательно слушали наш разговор, если не записывали его (им теперь мало что было делать). Я не очень уверенно произнесла:
– Хорошо, наверно, нашему директору это время подойдет. – Корчинский все понял без объяснений:
– Вам лучше прийти с директором? Пригласите его от моего имени.
Столяров (в это время директором был уже Володя Столяров) не упирался: имя Корчинского было широко известно, он бывал в институте во времена Голованенко.
Пришли в ресторан, вначале все было очень мило, произносили различные тосты. Наконец, очередь дошла до Корчинского. Я знала, что он человек прямой, но не догадывалась, до какой степени. Он начал в лоб:
– Вы все говорите про перестройку. А я в нее поверю, когда вы будете доверять своим сотрудникам, а не сопровождать их начальством на встречи с иностранными коллегами.
В ЦНИИчермете помнят еще более резкое сомнение в перестройке, высказанное Клаусом Хулкой, давним партнером из СВММ:
– Я поверю в перестройку, когда у вас перестанут пахнуть мужские туалеты (он сказал это еще более прямо и грубо).
Однако тогда еще трудно было представить, что полуначатая незавершенная «некомплектная» перестройка приведет к развалу Союза и за этим – полному краху общесоюзных учреждений, включая ЦНИИчермет.
Исходные элементы жесткой конструкции заменяли несогласованными элементами демократизации, в которых острый глаз видел способы легкой наживы. Большие деньги у одних и полное отсутствие у других закономерно привели к «лихим» девяностым.
Сейчас можно часто слышать: «Лихие девяностые». Однако, казалось бы, как это могло коснуться меня или моих близких, если с бизнесом я лично связана не была, а середину девяностых провела в тепличных условиях финансируемого американцами Международного инкубатора технологий?
И тем не менее, трое из моих восьми сотрудников Инкубатора оказались по разным причинам и при разных обстоятельствах жертвами этой не подчиняемой никаким законам лихости, которая и была реалиями нашей жизни тех лет.
