Этой поездке предшествовали мои разговоры с Институтом черной металлургии в Днепропетровске, и их представители собирались провести предварительные разговоры по организации самой встречи и приехать в Запорожье для моей поддержки.
Когда я сошла с поезда, они меня встречали у вагона. Был вторник, совещание назначили на среду. Как выяснилось, они приехали еще в понедельник «чтобы устроиться».
Совещание проводил начальник ЦЗЛ Мовшович со странным именем Вилорд, наверняка придуманным как аббревиатура из инициалов В. И. Ленина плюс что-то. Собралось много народа, задавали много вопросов по ходу моего сообщения.
Сотрудники ИЧМ не проронили ни слова.
Далее началось обсуждение целесообразности проведения опытных термообработок на Запоржстали. Был декабрь 1982 года. Можно было представить мое потрясение, когда один из выступающих начал с большой цитаты:
– Как сказал Юрий Владимирович: «Мы располагаем большими резервами в народном хозяйстве. Эти резервы надо искать в ускорении научного прогресса, в широком и быстром внедрении в производство достижений науки и передового опыта».
Я обомлела. Я еще не слишком хорошо знала имени отчества председателя похоронной комиссии по случаю смерти Брежнева, а тут человек уже и большую цитату нового лидера произнес без бумажки. В то же время слова были в целом о важности прогресса, вроде бы в мою пользу, и я ему простила. (Постфактум понимаю, что если бы эта линия на продуманную поддержку инноваций поддерживалась и в период перестройки, может, и не было бы тех разрушений «несущих конструкций», которые привели к разрухе страны). Однако несколько других демагогов, включая начальника ЦЗЛ, с не менее красивой аргументацией, доказывали потенциальные опасности для агрегата и завода, если займутся этим прогрессом, то есть новыми сталями.
Представители ИЧМ молчали.
Однако после окончания совещания, когда я поделилась своим потрясением по поводу цитирования только что назначенного Андропова, представитель ИЧМ Владимир Яковлевич Савенков, который отличался своим пристрастием к биологии, философски ответил:
– Ну что вы хотите, Нина Михайловна. Все биологические системы руководствуются стремлением к выживанию. Товарищ выживает таким образом.
Назавтра, в четверг утром, мы опять встречались с Мовшовичем, который выглядел очень грамотным специалистом, но нежелание излишних проблем превалировало, и все мои попытки его переубедить оказались безуспешными.
После обеда уехала в Кривой Рог, где у меня была назначена на пятницу встреча с Главным инженером Криворожского комбината Никитенко, которую помог организовать его бывший сокурсник и приятель Виталий Пилюшенко, заместитель начальника ЦЗЛ Донецкого металлургического завода.
На ДМЗ нам в выплавке бористой стали отказали еще в ноябре, и Пилюшенко позвонил Никитенко на Кривой Рог, чтобы как-то смягчить мое разочарование. (Мы дружески контактировали с ним на разных металловедческих форумах, работали вместе в комиссии по фрактографии, поэтому я рассчитывала на его не сложившуюся помощь в решении наших проблем с выплавкой стали на их заводе).
Коллеги из ИЧМ проводили меня к поезду, но сами уезжали только завтра:
– Нет смысла приезжать сегодня (до Днепропетровска было 85 км) и выходить на работу на один день.
Я внутренне ухмыльнулась на предмет их недельного пребывания в Запорожье, но смолчала. Я несколько раз бывала в ИЧМ, каждый раз вынося двойственное впечатление о его сотрудниках. Еще на предзащите Лиды Сторожевой я отметила высокий уровень их профессионализма, отличного знания литературы, но во всех реальных действиях (мы с ними пересекались в Липецке, на ММК, на ВАЗе) была заметна какая-то замедленность и предельная осторожность.
Поездка в Кривой Рог была поначалу плодотворна. Никитенко был довольно молодым и по возрасту прогрессивным человеком, однако оказалось, что он на комбинате недавно и при всем желании помочь нуждался в поддержке сталеплавильщиков. Я билась изо всех сил, потому что тогда это был поиск выхода из тупика, куда нас загнали Иводитов с Тишковым в Череповце. Основное и понятное мне опасение криворожцев было связано с недостаточной отсечкой шлака и реальной опасностью окисления ферробора еще до момента контакта со сталью. Бористых сталей они не плавили, и ферробора соответственно у них тоже не было.
Я поехала доставать ферробор и советоваться со своими специалистами. Однако был самый конец декабря, пятница, и билетов в Москву не было никаких. Пришлось вернуться к Никитенко, и он последовательно звонил в свои службы, потом в разные места, пока не добрался до нужного человека в обкоме партии, который и дал необходимые мне указания для получения брони в железнодорожной кассе. В кассе, как и ожидалось, билетов не было никаких, и неистовая толпа готова была растерзать проходящих сквозь нее к кассе за билетами с заветным словом «бронь».
В купе нас ехало четверо. Как потом выяснилось, все получили билеты сегодня: один из пассажиров был зубной врач, вторая – директор магазина, третий – местный учитель, на которого все смотрели вопросительно с явным недоумением.
