В Москве после некоторых обсуждений придумали защитить от окисления комки ферробора (на время контакта с кислым шлаком) алюминием, и вся группа села заворачивать двадцать килограмм десятиграммовых кусков ферробора в алюминиевую фольгу, купленную в хозяйственном магазине.
Сложили в мешок и, созвонившись, поехали с Сашей Борцовым опять в Кривой Рог уже в середине января.
Положили мешок в углу сталеплавильной лаборатории, подготовились обсуждать рабочий план выплавки и разливки.
Однако начальник лаборатории сказал, что совещания не будет и выплавки нашей стали тоже.
– Извините, что мы вам не сообщили заранее: мы пришли к окончательному решению только вчера. Нам и самим было интересно попробовать поиграться с бором. Но наш основной продукт – арматура. Много поставляем упрочненной с прокатного нагрева. Заказчики давно просят попробовать бористые стали. Если мы для вас удачно выплавим, это не скроешь, и нам уже не отвертеться никакими разговорами про окисление бора в шлаке. Но они заворачивать ферробор в «золотце» как конфетки не будут.
Разговор был на самом деле длинным, но мы поняли, что круг замкнулся: почти такую же мотивировку отказа мы ранее получили на Донецком металлургическом комбинате. Оставили мешок с ферробором в углу комнаты и уехали.
На Украине ничего не получилось. Надо было готовиться к следующему раунду борьбы с Череповцом, в котором удалось победить (см. выше).
После прочтения моей книжки Женя Шур спросил, почему я не упомянула Романива.
На самом деле, с профессором Олегом Николаевичем Романивом были связаны три наиболее запомнившихся эпизода: моя поездка во Львов, семинар в Славско, день похорон Брежнева и тот факт, что он меня подвел на моей докторской защите.
В 1975-м году мы поехали с Игорем Юшкевичем во Львов знакомиться с оборудованием и используемыми методами фрактографии в лаборатории физико-механического института, которой руководил профессор О. Н. Романив. Помню, когда, постучавшись, вошли в его кабинет, он прервал свой разговор по телефону словами:
– Хвылиночку…
Это было неожиданно, но потом мы поняли, что во Львове, в отличие от привычных нам Киева и Харькова, многие разговаривают на украинском.
Романив отлично говорил и на русском, был очень галантным, «западным» в моем представлении человеком. Он только что опубликовал в соавторстве со своим аспирантом Юрием Зима книгу по фрактографии, нам было интересно встретиться и с Юрой. В целом, поездка была не только интересной, но и полезной. С Юрой мы подружились. В то время одним из аспирантов Романива был Алик Ткач, который занимался интересовавшей меня механикой разрушения, и мы впоследствии сделали интересную совместную работу.
И Алик и Юра несколько раз приезжали к нам в Москву, останавливались у нас дома, иногда приезжал в Москву и Романив.
В это время мы с Женей Шуром увлеклись фрактографией, обзавелись сканирующими микроскопами. Марк Львович Бернштейн договорился с Металлургиздатом о переводе тома, посвященного фрактографии, изданным ASTM – американским обществом испытаний материалов. Предполагалось, что Марк Львович будет редактором, а Женя – переводчиком. К тому времени, когда издание попало в план, Бернштейн был всецело занят своей книгой, поэтому Женя предложил переводить этот огромный том мне, взяв на себя роль редактора.
Перевод этого издания был очень полезен для меня, и мы оба в ходе работы поняли, как важно единообразие терминов при описании элементов поверхностей разрушения, что было далеко от существующей практики. Я уже не помню, кто предложил Госстандарту создать научно-методическую комиссию по фрактографии, аналогичную комиссии Е10 в США. Возможно, что, вследствие широко упоминаемых в литературе ссылок на Е10, эта идея была, что называется, в воздухе.
В качестве председателя комиссии, созданной в 1977-м году, предложили О. Н. Романива, поскольку наибольшее число работ по фрактографии было в его активе. Женя был секретарем комиссии и, в моих воспоминаниях, играл центральную роль в ее деятельности. Романива помню только на одном из семинаров по фрактографии, проведенном в 1979-м году под Львовом в Славско. Он вел себя очень демократично, обстановка была в стиле студенческих костров с вылазками по горам, но не в ущерб весьма серьезному содержанию самого семинара.
Женя контактировал с Олегом Николаевичем больше, чем я. Помню, что мы с Романивом 12-го ноября 1982-го года должны были оппонировать в Московском институте стали (я тогда еще в качестве второго оппонента). Женя пришел специально, чтобы встретиться с Олегом. Однако это был день похорон Брежнева, заседание Ученого совета и соответственно защиту отменили (всем было велено смотреть похороны по телевизору). Гонорар нам выдали, взяв слово, что мы явимся в назначенный новый срок. Бедный диссертант, чья жена приехала из Ижевска на этот день, поспешил разбираться с предоплаченным банкетом, а мы поехали в «Прагу» без уверенности, что ресторан открыт. На входе нас предупредили:
– Музыки не будет.
