Или не придется, подбадриваю себя. Вадим сказал, что все изменилось. Может быть, меня уже никто не ищет. Может быть, Калмык коньки двинул, хотя это маловероятно. Калмык — тварь живучая, похлеще таракана. Говорят, его несколько раз убить пытались, но он до сих пор жив. Может быть, Калмык просто прибрал деньги папаши и успокоился. Не думаю, что ему нужна тощая нескладная девица, которая выше него на целую голову, даже без каблуков. Чем больше я думаю, тем сильнее тикает во мне беспокойство и тем ярче проступают картины прошлого.
***
Сплю, дверь в мою комнату открывается.
Сон у меня чуткий, я быстро вскидываюсь на кровати. Меня мгновенно придавливают обратно.
Вижу, как в дверном проеме безвольного папашу поддерживают подмышки двое амбалов Калмыка. Кровь с его лица, разбитого в лепешку, стекает на светлый пиджак и белую рубашку.
Кряжистый, крепкий Калмык присаживается на мою кровать, пока двое других держат. Один за плечи, второй за ноги. Калмык садится на мою кровать и разглядывает меня с ухмылкой.
— Посмотрим, посмотрим…
Он сдавливает горло ладонью и лапает меня всюду, а мне и не пошевелиться.
Пальцы крепко переживают глотку, нечем дышать. Цыкает, что тощая, как жердь. Он трогает меня за волосы, пропускает пальцами, нюхает их. От него тянет выпивкой и крепким потом…
— Не красотка, но иногда сойдешь, — и начинает расстегивать ремень на брюках.
Ужас сковывает.
Слова Калмыка раскатываются в голове эхом, от которого начинается сильнейшая мигрень.
Браслет на моей руке начинает противно пищать.
— Это что?! — пялится Калмык.
Папаше хватает сил прошепелявить кое-как, что меня сейчас трогать нельзя.
— Сердце больное. Слабое. Всю жизнь берегу ее от стресса и жду, когда можно будет сделать операцию.
— Когда?!
— Операция на сердце через полгода. Сложная. Сейчас ее пугать и волновать нельзя. Может не дотянуть!
— Значит, будет моей. Если не сдохнет под ножом мясника, — отстраняется Калмык и добавляет. — Мой брат умер на операционном столе.
Именно тогда я поняла, что медлить нельзя. До этого я случайно подслушала разговор между отцом и Калмыком и решила сбежать. Вадим мой план поддержал. Но план был воздушным, красивым и каким-то отдаленным, казался нереальным, а еще… Еще я надеялась, вдруг не случится? Так глупо было надеяться на что-то, живя в той обстановке, какая царила вокруг с самого детства. Но все же иногда так хочется сказки…
Видимо, одних слов Калмыку показалось мало, он решил подкрепить слова действиями.
После визита Калмыка пришлось действовать быстро, и вот теперь я в бегах…
Но вдруг все изменилось?
***
— Тоже… — звучит другой голос.
Локтя касаются пальцы. Я шарахаюсь в сторону, падаю без сил в кресло.
Картинка из прошлого размывается перед глазами мутью, а дурноту никак не прогнать, она повисла на мне и цепляется в горло изо всех сил.
Возвращаюсь в настоящее, посмотрев на светловолосого мужчину.
— Ты что-то сказал?
У Дана лицо такое же ровное, без эмоций. Ему будто плевать, возмущаюсь!
Какого черта он нарушил мой покой?!
— Сказал, что привезу тебе вещи. Телефон тоже.
— Про машину не забудь. Она должна быть на ходу.
— К милому рванешь?
— Конечно. Даже трусы надевать не стану.
Дан потер подбородок и снова посмотрел на меня. Молча уставился и дырявил меня своим взглядом несколько секунд.
— Что? — не выдержала.
— Ничего.
— Вот и отлично. Жду свою машину. И деньги.
— Будет вечером.
Дан выходит, оставив меня одну.
Сразу после его ухода в носу щиплет, хочется плакать.
Зачем он все испортил?!
Даже факт, что Дан в своем доме появился, никак не умаляет его вины в моих глазах…
Ненавижу!
***
Осло
Чтобы отдать ключи от машины, мне приходится подняться в номер.
Стучу.
В ответ слышится шорох легких шагов, замирающих у самой двери.
— Это я, Дан.
Дверь открывается, но не слишком широко. Белка явно не намерена меня запускать, протягивает ладонь.
Ничего не поделаешь, она упрямее самого противного барана! Явно в неприятностях по самую рыжую макушку, но о помощи просить не хочет.
Вкладываю в ее руку сумку.
— Деньги, самые необходимые вещи там. Вот ключи, — добавляю.
Она принимает сумку и ставит ее в номер, вертит брелок между тонких пальцев.
— Почти десять вечера. Долго пришлось ждать.
— Твое ведро с ржавым дном отказывалось заводиться, — вру.
Просто надо было успеть подготовиться и отдать распоряжения.
— Надеюсь, она реально на ходу.
— Можем устроить тест-драйв твоей старушке, если не веришь.
— Нет, — отрезает. — Всего хорошего.
Придерживаю дверь рукой.
Злюсь.
Я почти в бешенстве, что ведусь на ее холодный отстраненный вид.
— Ничего мне сказать не хочешь? — предлагаю снова.
Последний шанс, Белка. Ну же…
— Да, — прислоняется плечом к косяку. — Кое-что хочу.
— Давай.
— Ты… — обдумывает. — Ты целуешься намного лучше, чем извиняешься. Извиняться ты не умеешь. Вообще.
И ловко захлопывает перед моим носом дверь.
Кулак замирает в сантиметре от двери.
Не стучу. Опускаю руку.
Сучка. Целуюсь лучше, чем извиняюсь?!
Меня похвалили или оскорбили?!
А не плевать ли?
