Моя нечестивая жизнь полностью

По искам мистера Комстока полиция арестовала в Нью-Йорке девять человек, промышляющих абортами, и восемь человек – в Олбани. Но к дьяволице Де Босак он пока не подобрался, и та в полной безнаказанности продолжает кромсать женщин. Мадам открыто вершит свои гнусные деяния на глазах у всего мира и свободно рекламирует себя, как утверждает мистер Комсток. Он также сказал: «Меня не раз упрекали, что я хватаю лишь мелких рыбешек, тогда как главную рыбину, эту акулу подпольного промысла, я не пытаюсь призвать к ответу. Мол, она и меня подкупила. Но знайте, вот-вот придет и ее черед».

Мы сидели за столом в тревожном молчании. Газета с угрозой Комстока была будто пуля, на которой написали мое имя.

– Кабинет закрываем, – вздохнула я.

– А так ли это необходимо? – возразил Чарли, и от удивления я даже вздрогнула. – Слушай дальше. Президент, генерал Грант[93], самолично помиловал всех эскулапов. Только докторов, остальных – нет.

– Президент?

– Да, похоже, старине Улиссу Симпсону понравилась аргументация защиты. Послушай:

Защита указала, что само по себе применение по назначению медицинских инструментов, являющихся предметом разбирательства, т. е. спринцовки и кюретки, является законным. И, пока не доказан ЗЛОЙ УМЫСЕЛ, вина считается недоказанной.

– Более того, – продолжал Чарли, – если верить написанному, на сторону медиков встал не только президент, но и конгрессмен, мистер Тримейн, и даже священник. Вот так. И поэтому, в свете того, что сделал президент Грант, новые законы останутся на бумаге.

– Чарли, ты должен знать. Если меня снова решат отправить в тюрьму, я убью себя.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – улыбнулся Чарли. – Ты же знаешь, я боюсь крови. – Но тут же стал серьезным: – Будь осторожна, хорошо? Моррилл говорит, что кое-какие медикаменты следует спрятать, в винный погреб или еще подальше. Я не позволю этому крысолову или полиции снова забрать тебя. Если они опять затеят возню, то теперь-то мы уж точно знаем нужных людей. Мы живем сейчас на Пятой авеню. И попомни мои слова: мы всю жизнь проживем здесь, и наши внуки еще будут носиться по саду, пытаясь поймать старичка Усатика.

Он опустил воображаемую мышь мне за шиворот, и я невольно вскрикнула. Поверила я Чарли с готовностью. Безусловно, я боялась, но не в моей натуре было отступать. Да и ситуация пока была весьма далека от угрожающей. Комсток еще не явился за мной. После моего освобождения из Томбс прошло три года, и за все это время полицейские ни разу не напомнили о себе. Через пару дней мы подзабыли о почтовом инспекторе, а новых статей на эту тему не появлялось. Я даже начала думать, что пресса оставила меня наконец в покое, не зря же я пользовала самых влиятельных и богатых дам с Пятой авеню. Кто такой перед ними этот Комсток? Всего лишь ханжа. Я ограждена от его нападок списком пациенток и их стремлением оставить тайны тайнами. Уверена, Комсток это понимает. Вопреки всем своим воинственным высказываниям, сей крестоносец, похоже, не рвался объявлять войну практикующим медикам. В те годы его и в самом деле куда больше привлекала борьба с непристойностями – он охотился на торговцев гадкими открытками и грязными книгами.

И занимался он этим с исключительной энергией. Именно Комсток первым взял на карандаш Викторию Вудхалл и ее сестру Теннесси Клафллин[94], которые написали в своем «Еженедельнике» о похождениях его высокопреподобия Генри Уорда Бичера[95] с замужней женщиной. Комсток счел их репортажи непристойными (не сами похождения, нет, а только то, что о них написали) и арестовал несчастных сестер. Залог установили астрономический, в восемьдесят тысяч, так что бедным женщинам пришлось провести долгие недели в тюрьме на Ладлоу-стрит, а затем суд обязал их выплатить штраф в двадцать тысяч, что привело сестер к банкротству. Комсток разорил их и оставил без средств к существованию.