Предательство уничтожает не только будущее, но и прошлое. Теперь хоть всю жизнь гадай — было оно, не было? Или было, пока не сгнило? Или с самого начала — пустышка, обманка?
Пусто. Как же пусто. Не больно, не горько — пусто…
— Слышал, конечно, — ответил Ленн.
— Ах, все-таки слышал? — злобно сощурился Эльми. — Тогда ты совсем дурной. Такой шанс, такая возможность… а ты не взял! Дуром упустил!
— Да кто бы взял? — вздохнул Ленн. — Прыгать этакой дрессированной обезьянкой при раззолоченных придворных — много радости.
— Да что б ты понимал! — взвыл Эльми. — Такой шанс — а ты его сменял на драное захолустье! Это ты мне назло!
Нет, определенно Кинс в уме повредился.
— Ты и в первые выбился мне назло!
— Нет. Я хотел распределиться в Памме. И я распределился в Памме.
— Рассказывай! Тебе все всегда давалось легко, ты просто брал, что хотел — и все ради дыры в провинции?
Легко? Вот уж не все и не всегда. Над той же энергетической алхимией Ленн плакал, настолько тяжко и мучительно он ее не понимал. За день до экзамена он перезанимался настолько, что с ним случился приступ — ему почудилось, что буквы осыпались со страниц учебника, и перед ним лежит подшитая в книгу чистая бумага. Черной кровью далось ему понимание этого предмета, и свое «отлично» он получил заслуженно. Но разве Эльми поверит? Разве поверит, что можно так надрываться не ради места при кормушке?
— Ты и место королевского мага не взял мне назло! Но как ты только выкрутился?
— Я менталист, — пожал плечами Ленн. — Не стоит поить «молью» менталиста. Результат может тебе не понравиться.
Сейчас он даже не лукавил. Да — с экзаменом помощь Найды была неоценимой. Но из болота он выбрался сам, и перекресток с путеводным камнем он создал сам.
И Эльми сделал то, что сделал — тоже.
— Ты сам загнал себя в ловушку, Эльми.
— В какую еще ловушку? — ухмыльнулся Кинс. — Нет уж, вот в этом я тебя обошел. Ничего ты не докажешь. Ни-че-го. Бутылку из-под «моли» ты мне лично в руки отдал. Ее уже нет. Никаких улик. И экзамен ты сдал. Чем ты докажешь, что я тебя травил?
— Эльми, — негромко и очень серьезно произнес Ленн. — Ты пойдешь в полицию. Сам. И сам все расскажешь. Это твой последний шанс.
— На что — на тюремную камеру? Жди, как же! Или… — глаза Эльми злобно сузились, — или ты посмеешь сунуть мне ментальную закладку? Вот чтобы я пошел и рассказал, да? Посмеешь? Чтобы отомстить мне?
— Чтобы остановить тебя. Ты начал с того, что предал друга. Чем ты продолжишь?
Кинс неверяще выдохнул.
— И ты готов вот так, походя, сломать мою жизнь?
— Мою жизнь ты был готов сломать, не задумываясь. А что у тебя не получилось — так это не твоя заслуга.
Эльми процедил сквозь зубы что-то неразборчивое.
— Кинс, я не буду ставить тебе закладку с приказом. Я тебя прошу. В память о прежней дружбе. Признание уменьшает вину. Кинс, прошу тебя. Неужели тебя пять лет обучали на подонка?
— Да ты совсем рехнулся, — выплюнул Эльми. — И не подумаю даже. Никуда я не пойду.
— А идти не нужно, — вздохнул Ленн. — Ты уже все рассказал. При свидетелях.
Только тут Кинс догадался обернуться.
Неплотно прикрытая им дверь не смогла заглушить его воплей. И теперь она была распахнута настежь. Студенты, преподаватели, семьи студентов… они слышали все. В том числе и отказ от явки с повинной.
Ленн спрыгнул с подоконника и пошел прочь. На душе было мутно, мерзко. Он не имел права отпускать Эльми безнаказанным. Ему самому сказочно повезло — следующей жертве так не повезет. А в том, что она будет, и сомнений нет. Кто начал идти по головам, каждый следующий шаг совершает все непринужденнее.
Ленн сделал все, что мог, чтобы Эльми опомнился хотя бы сейчас. Но до конца жизни он будет спрашивать себя — а все ли?