Ленн не видел, не знал, куда он движется, переползая с охапки на охапку. Он запрещал себе думать, что бессознательно кружит по болоту. Он не позволял себе обернуться. Он полз. Срезал камыш и полз. От рубашки уже ничего толком не осталось, лохмотья сплошные, живот исцарапан вовсю. Руки тоже ободраны. Больно. Боль существует. Она есть. Пространства нет, времени нет — но хотя бы боль есть. Значит, можно ползти дальше.
Очередной взмах не скосил новую охапку камыша. Ребро ладони рассекло пустоту и что есть силы треснулось о гравий.
Дорога?!
Раздирающим тело усилием Ленн швырнул себя с камыша на гравий.
Дорога.
Приподнять хотя бы плечи, упираясь руками в дорогу, задрать голову и зажмуриться, подставляя лицо пусть неяркому, но несомненному солнечному свету, замереть на миг, ну пожалуйста, еще, еще… встать на четвереньки, потом на колени… снова замереть… и подняться, шатаясь, как струйка дыма на ветру…
Болото осталось позади, и Ленн снова запретил себе оглядываться. Нельзя. Он не знал, почему, но знал, что нельзя. Смотреть надо только вперед. Туда, куда ведет дорога. Она ведь куда-то ведет. Туда, где есть солнце, и воздух, и время.
Ленн, спотыкаясь то и дело, брел вперед. Долго ли? Ему откуда знать. Это ведь он не в самом деле бредет. Значит, это сказка такая. А у сказок с временем свои отношения. Он не помнит, какие, но точно — свои.
А впереди… впереди дорога разбегалась в стороны.
Перекресток.
Боги всеблагие — за что?
Выбраться из болота — чтобы застрять на перекрестке, мучительно выбирая, в которую сторону идти?
Хотя… вроде там камень какой-то виднеется. Ну да, все верно, в сказках так оно всегда и бывает. Торчит себе путеводный камень, а на нем ерунда всякая понаписана. Мол, направо пойдешь — пропадешь ни за грош, налево пойдешь — ничего не поймешь, а прямо пойдешь — а зачем, ты и так уже хорош. Но, может, на этом камне будет написано что-нибудь нужное и полезное?
Ленн свирепо рявкнул: «Будет!» — и решительно заковылял к перекрестку.
Действительно, на камне была написана вовсе не ерунда.
Ленн в диком изумлении воззрился на камень, где был глубоко и отчетливо врезан ответ на первый вопрос билета. Его, между прочим, почерком. Ну да, вот и клякса, которую он ляпнул на первые две буквы слова «направление». Сам потом со смеху помирал, когда дома прочитал, что получилось. И схема в правом нижнем углу, корявенькая такая — ее он кое-как накалякал, чтобы потом не запутаться, ему всегда было легче запоминать очертания, а не слова, особенно если схему он придумал сам, а эту он точно придумал сам… ну да, так и есть — это его собственный конспект!
— Мье Таани, ваше время на подготовку вышло, — раздался голос профессора Торе Лаана. — Вы готовы отвечать?
— Да, профессор, — хрипло произнес Ленн, вываливаясь из ментала.Его словно вышибло в спину волной горячего запаха нагретого на солнце камня. Как странно — неужели камень пахнет? Хотя там, в ментале, наверняка еще и не такое случается...
— А тогда — приступайте.
Ленн неловко взял свои три девственно чистых листа бумаги, пересел за профессорский стол и полуприкрыл глаза, чтобы сосредоточиться на мысленной картинке. Только бы камень с конспектом не исчез никуда!
Нет — не исчез. И конспект с него тоже никуда не делся.
— Влияние внешней среды на вектор некроэнергии, — медленно начал Ленн, — определяется несколькими факторами, в том числе и магическими. При его исчислении…
Он пересказывал конспект подробно и обстоятельно. И даже схему начертил, когда до нее дело дошло — аккуратно и старательно доводя каждую линию. Это в конспекте можно калякать что угодно и как угодно — а на экзамене подобная вольность непозволительна.
— Хорошая схема, — заметил профессор. — На лекции я такую не давал. Сами придумали?
— Да, — хрипло ответил Ленн.
— Хорошая схема, мье Таани. Вы позволите включить ее в методичку? Разумеется, с указанием авторства…
— К-к-кконечно, — выдавил Ленн. На такое он не мог не то что рассчитывать, но даже и надеяться.
— Значит, вы для схемы бумагу взяли. А я уж думал, зачем она вам. А на доске начертить не хотите?
— Мне так удобнее, профессор, если можно… — промолвил Ленн, по прежнему не подымая глаз.
Еще бы он захотел! На доске практически не глядя начертить схему не получится. И к тому же от доски одуряюще пахло мелом. Прохладный запах, матовый, даже чуть шершавый. Он отвлекает. Бумага пахнет гораздо слабее, и запах у нее гладкий, округлый, катящийся куда-то. Острые ноты грифеля вливались в него легко и уверенно. Они ничему не мешали. И еще один запах исходил от этих листов — его собственный. Это отчего-то придавало уверенности. А от доски и мела пахнет чужими руками.
— Можно, конечно. По первому вопросу довольно. Переходите ко второму.
Сердце у Ленна зачастило, как сумасшедшее. Ох, что сейчас будет!..
Но камень не подвел.