Вспоминая свою юность, Стилетто и сам не заметил, как погрузился в знойную атмосферу тех бурных лет. Его руки продолжали ласкать тело Ангелики, скользили по ее бедрам, касались золотистого треугольника между ногами, гладили грудь и лебединую шею. Но каким-то неведомым образом сознание мужчины разделилось на две половины – одна оставалась здесь, на кровати, подле прекрасной девушки, вызывавшей в нем неистовое желание. А вторая погрузилась в суматоху образов детства, из которых обветренным серым исполином вставал величественный Верхний Город.
Сколько раз подростком он с друзьями пробирался через Пропилеи внутрь Акрополя. В те далекие дни там еще мало что отреставрировали, и колонны парадного входа были почти черными от наслоившихся тысячелетий, а между ними стояли бесконечные ряды строительных лесов. Днем нечего было и думать попасть в Парфенон или Одеон Герода Аттического – весь холм наводняли туристы, смотрители памятников и самозваные гиды. Однако вечером все менялось: люди уходили из Акрополя, а сам холм подсвечивали прожектора. Полуразрушенные храмы и театры в желтых электрических лучах становились величественными, а в душах мальчишек, росших на пыльных улочках Афин, как трава при дороге, зажигалось стремление к приключениям и подвигам, как у древних героев.
Стилетто невольно усмехнулся, вспоминая беспощадные битвы десятилетних защитников Эрехтейона и храма Афины. На обветренных, изрытых временем ступенях они лупили друг друга палками, не давая «врагу» захватить греческие святыни. Потом, всего через несколько лет, бои стали куда ожесточеннее, а палки заменились ножами. В тринадцать Стилетто уже не раз слышал запах человеческой крови и щедро кропил камни Верхнего Города своей собственной. Тогда он с друзьями был ярым фанатом «Олимпиакоса», не пропускал ни одного матча, проходившего в Афинах, а стычки с «муслимами», болевшими за «АЕК», стали привычным делом. Именно с той бесшабашной поры нож лежал в руке Стилетто, будто продолжение его самого, и блеск стального лезвия не пугал, а вызывал прилив адреналина, лихое веселье, в котором не думаешь о боли и смерти.
Где-то в то же время он впервые познал наслаждение плотской любви. Девчонки стали заглядываться на худого жилистого парня, лезшего в драку по любому поводу. Его неудержимый темперамент пленял и завораживал. К юному бунтарю тянулись даже искушенные женщины, которые были старше его. Они находили в его бешеном напоре то, чего не было в их мужчинах, – страсть, не нуждающуюся в оправдании, животную похоть, доходящую до жестокости.
Они стонали и извивались под ним, отдавались его рукам и губам, позабыв о стыде и угрызениях совести. Это льстило раздутому самолюбию желторотого юнца, и, разгоряченный вином, он готов был на любые подвиги. К шестнадцати годам Стилетто уже считал себя знатоком секса. Наверное, ни один день тогда не заканчивался для него в одиночестве. Сколько раз после очередной драки, окровавленный и злой, как черт, Стилетто бросался на грудь к незнакомкам, от которых пахло молодостью и морем, и овладевал ими прямо здесь – на ступенях Парфенона, на голой земле, царапая руки и колени о каменное крошево. Ему казалось, что его гордые предки поступали так же, потому что, когда кровь горяча, боль, страсть и наслаждение идут рука об руку. Никто не разделяет их, никто не ищет безопасности. Подруга, доставшаяся тебе этим вечером, ласкает языком твои разбитые губы, слизывает кровь, сочащуюся из порезов, и стонет под твоими израненными пальцами. И ты берешь ее с таким остервенением, будто битва еще не окончена, только теперь твое оружие не палка или нож, а набухший, жаждущий разрядки член.
– Ты остался таким же? – ворвался в пелену его рассказа хрипловатый голос Ангелики. Она лежала перед ним, распростершись на атласных простынях, и пытливо смотрела из-под опущенных ресниц. Щеки девушки раскраснелись, соски под его пальцами, которыми он не переставал втирать ей в кожу ароматное масло, набухли, а полуоткрытые губы будто приглашали слиться в поцелуе.
– Не знаю. В чем-то, наверное, да.
Прошлое снова отступило в прошлое, став блеклым и призрачным. В настоящем же прекрасная обнаженная женщина была прямо перед ним. От ее запаха и бархатной кожи голова шла кругом. Сдержит ли она обещание? Позволит ли насладиться ею?
Стилетто непроизвольно сжал пальцы на груди Ангелики и вздрогнул, когда услышал ее голос:
– Покажи мне!
Она обхватила руками его голову и потянула вниз, к своему животу.
– Целуй, а потом опускайся ниже. Я хочу почувствовать то же, что чувствовали мы… твои подружки на ступеньках храмов Акрополя. Ты должен мне такую же страсть, Стилетто… В тебе еще сохранился огонь или ты никчемный слабак, неспособный удовлетворить женщину?
Он понимал, что она злит его специально, но кровь все равно бросилась в лицо.
«Я тебе покажу, на что я способен! Будь ты хоть трижды царица, сегодня ты будешь молить о пощаде».
