Я понимаю, что это по-прежнему воспоминания, вытащенные на свет моим мучителем, но все равно с трудом сдерживаюсь, чтобы не побежать на звук. Вместо этого подхожу к лестнице медленно, с опаской и, задрав голову, прислушиваюсь.
Говорят и впрямь наверху.
Слова становятся отчетливее только на втором витке, а на третьем я различаю уже целые фразы.
– …не потому, что всезнающие, а потому, что о будущем ведают, – говорит мама. – Видят его, как я тебя.
– И менять могут? – спрашивает детский голос.
– Как встретишь ведуна, узнай у него о своем будущем и поменяй все, что не по нраву придется.
Бесконечная спираль лестницы окружена мраком, и в нем же парит одинокая деревянная дверь с облупившейся бирюзовой краской. Именно за ней ведется беседа. И к ней же от ступенек тянется тонкая дощечка, на которую я никак не решаюсь ступить.
– А ведьмы?
– Ведьмы… – В мамином голосе слышится улыбка. – Увы, будущее нам, ведьмам, недоступно. Зато мы чувствуем природу. Каждую травинку в лесу, каждый камешек на дне озерном. Они говорят с нами, помогают чаровать и врачевать. Потому и не живется нам спокойно в городах, слишком там все… мертво.
Я выдыхаю и…
Шаг. Второй. Третий.
Доска скрипит, прогибается, а чернота под ней, безликая, безглазая, кажется живой и алчущей. Ожидающей моего падения.
– Про кого еще вам рассказать?
– Про пастырей! – пищит второй детский голосок, и я едва не срываюсь в пропасть, сбившись с шага.
Это… я. Мой голос. Узнаваемый не разумом, но сердцем. Значит, второй ребенок, постарше, это ты.
Мама смеется.
Я выравниваю дыхание и продолжаю переставлять ноги. Еще немного, совсем чуть-чуть, и пальцы вытянутой руки коснутся шершавой двери.
– Даруя смертным власть над стихиями, боги знали, что свет и тьму нельзя помещать в разные сосуды – настолько крепко они связаны, настолько зависимы друг от друга. И появились в мире маги светотени. Но люди боялись тех, чьи глаза то горели солнцами, то наливались чернотой, поэтому мощью собственного дара маги сумели тьму отделить, но не изничтожить. С тех пор она всегда рядом, в образе зверя или птицы, верная помощница и подруга, а маг при ней – пастырь собственной тьме и тьме в сердцах всего человечества, потому что как никто чувствует зло. Как никто способен ему противостоять.
Я помню это.
Проклятье! Помню каждое слово, хотя сколько мне тогда было? Три? Четыре?
Наконец я стою не на хлипкой дощечке, а на островке неровного, будто изломанного пола и осторожно поворачиваю круглую блестящую ручку. Та легко поддается, дверь открывается даже не со скрипом – с едва слышным перезвоном, но троица в комнате не обращает на него внимания.
Как и на меня, застывшую на пороге.
Девочки лежат в кроватках, а мама сидит на колченогом стуле между ними и поглаживает то золотистую головку, то темноволосую. Рядом со второй, прямо на подушке, укутавшись в собственные крылья, дремлет совсем юный Кайо. Я знаю, что здесь он едва родившийся птенец, даже именем еще не обзавелся, но выглядит довольно крупным.
И мама… мама такая молодая, такая красивая. Темные локоны струятся по плечам, янтарные глаза смеются. В те дни она часто улыбалась, по крайней мере в моей памяти время горестей наступило гораздо позже.
Но более всего меня поражают, конечно, стоящие так близко кроватки. Я почти забыла, что мы и правда жили в одной комнате. Забыла, как по ночам две маленькие девочки тянули друг к другу руки и переплетали пальцы, чтобы вместе противостоять темному и опасному миру сновидений.
– Значит, свет сильнее всех стихий? – с легкой обидой спрашиваешь ты, и длинные золотые косы, лежащие поверх одеяла, встревоженно шевелятся.
Вторая девочка, маленькая я, наблюдает за ними с приоткрытым от восторга ртом.
– Нет слабых и сильных, все вы разные. – Мама склоняется и целует тебя в лоб. – Восточные огневики, южные воздушники, северные водники… и такие как ты, кому подчиняется сама земля. Вас мало, и каждый уникален.
– Я уникальнее, чем она? – Ты киваешь на соседнюю кроватку, и мама чуть сдвигает брови, но тут же снова улыбается:
– Других пастырей я встречала, а магов земли – нет. – Затем встает, еще раз гладит по волосам, целует нас обеих и, распрямившись, хлопает в ладоши.
Комнату заглатывает мрак.
Секунда, две, три – и я не знаю, стою ли еще перед открытой дверью или уже камнем погружаюсь в темные воды. А может, сижу в желудке великана, и чтобы хоть что-то разглядеть, ему надо открыть рот.
В этой мгле нет ни верха, ни низа, и выхода нет, есть только я и… чья-то крошечная ладошка, сжимающая мою руку.
Я вздрагиваю, опускаю взгляд и на удивление
Вижу светящуюся девочку, трехлетнюю себя, в белой ночной сорочке. Она смотрит на меня, задрав голову, серьезно, внимательно, без тени улыбки, и спрашивает тоненьким голоском:
– Понравилось?
– Что? – отзываюсь я хрипло, тихо, словно любой громкий звук может ее спугнуть.
Хотя, кажется, как раз ее и надо бояться. На
– Представление, – пожимает плечом девочка. – Все почти дословно. Она уже тогда жаждала быть уникальной. А чего хотела ты?
– Я?
