Черные, будто горевшие стволы, серые, припорошенные пеплом листья. Шипы, кости и грязь. Троп вроде много, но все обрываются (как наша) или уводят в мутную густую воду – полагаю, тем, кто по ним ходит, этого достаточно. Повсюду слизь и трясина. Кажется, она рождает деревья, питает их, как и всякого, чьи впалые глазницы следят за нами из клочков тумана, чьи обнаженные косточки, клыки и когти поджидают жертв в вонючей тине.
Я вижу останки зверей, что ходят на переломанных гниющих лапах. Вижу на ветках птичьи черепа, до сих пор открывающие клювы в поисках пищи. Вижу лица мертвых людей в грязной воде, будто она забрала их плоть и сохранила только отражения заблудших душ в назидание другим путникам. И вижу… мотыльков. Призрачно-серых и настолько крупных, что можно разглядеть не только их крылья, но и мохнатые тела.
Кажется, за последние минуты их стало больше. Они перелетают с горелых стволов на шипастые стебли, торчащие из трясины, замирают неподвижными пепельными кляксами и снова взлетают, будто подбираются к нам поближе.
– Похоже, мы понравились мотылькам, – говорю я Принцу.
Он вертит головой и хмурится:
– И много их?
– Сотни.
Я протягиваю руку, и один мотылек смело усаживается на мою ладонь, окаменевшую уже до самого запястья и отяжелевшую настолько, что почти невозможно долго удерживать ее на весу. Но от прикосновения лапок мотылька мне будто становится легче. Я едва чувствую тяжесть камня, хотя пальцы все равно не шевелятся.
А вот призрачные крылышки продолжают трепетать.
Ты была права: мертвое бессмертно.
– Спутники смерти, – бормочет Принц. – Предвестники… Они слетаются к нам?
Я снова кошусь по сторонам, а когда смотрю на руку, на ней уже три мотылька.
– Ну… скорее, ко мне.
– Ты ранена? – Принц подходит ближе, и я поворачиваюсь к нему левым боком.
– Нет.
– А что с рукой? Ты не даешь прикасаться к правой, я же чувствую…
– Со мной все в порядке, – вру я.
– Тогда почему мотыльки принимают тебя за часть этого мертвого леса?
– Может, тоже видят будущее. Как ты.
Он замирает, так меня и не коснувшись.
– Что?
Не самое подходящее время для этих откровений, но лучше они, чем разговоры о моей пр
– Я же не слепая… прости, и замечаю, как легко ты обходишь препятствия, как предугадываешь события. Не было ведь никакого ведуна? Ты сам. Сам предвидел мое появление на руинах.
Принц молчит, смотрит на меня жуткими белесыми глазами, словно и правда что-то видит, и наконец отворачивается.
– Нужно искать выход.
– Так загляни в будущее и узри.
– Это не так работает, ясно? – Он со злостью отшвыривает палку, и чья-то костлявая лапа тут же утягивает ее в трясину. – Я не «вижу» в прямом смысле и уж тем более не выбираю, куда заглянуть. О, я был бы рад получать хотя бы мысленные образы мира, но это просто… знание. Предчувствия. Не более. Иначе я бы сразу «увидел», кто ты такая.
– Было бы неловко, – фыркаю я, и Принц не то смеется, не то стонет в ответ.
– Гиблые болота… – Он трет лицо ладонями. – Твоя птица не может помочь?
Кайо, закладывавший над нам уже тысячный круг, на этих словах спускается и с размаху усаживается мне на плечо. Вид у него встрепанный и усталый, но уж очень довольный. Давненько он не летал столько часов кряду, так что остров вечной ночи ему явно по нраву.
– Он знает дорогу, ведет нас к дому и не понимает, почему мы не можем пройти. – Я чешу черную пернатую макушку, и Кайо прикрывает глаза. – Можно использовать его силу… это все-таки тьма, но… слишком опасно.
Короткий прыжок, когда Кайо вытащил меня на поверхность из подземной пещеры, истощил его, и я сомневаюсь, что перекинуть двоих на полверсты сквозь мертвую чащу ему вообще по крылу.
– Это все-таки тьма, – повторяет Принц с горькой усмешкой. – Точно. Ты же пастырь. Никак не привыкну.
– И не привыкай.
– А если… – начинает он, но сразу же замолкает, к чему-то прислушиваясь. – Что это?
Я тоже навостряю уши, но ответ дают глаза.
«Этим» оказываются все те же мотыльки, собравшиеся в огромный призрачный рой. От трепетания сотен и сотен крылышек поднимается ветер и уносит шумную серую ленту мотылькового роя в чащу. Я вижу, как по пути в эту реку вливаются все новые и новые «спутники смерти», как она становится плотнее, шире, и как расступаются перед ее сокрушительным ревом заросли, сквозь которые мы силились продраться.
– А может, не спутники, – бормочу я. – Может, проводники.
И схватив Принца за руку, бегу вслед за ветром и мотыльками, пока лес снова не сомкнул пасть.
Бежать приходится быстро, буквально выдирая пятки из сплетающихся позади ветвей и чьих-то острых зубов, и возмущенный тряской Кайо взмывает в небо. Но разлука наша вышла недолгой – дом и впрямь оказался совсем рядом, и мы вываливаемся из чащи прямо к его порогу, не успев даже толком запыхаться. Ветер тут же стихает, и мотыльки, словно лишившись опоры и цели, рассыпаются прахом, укрыв серым покрывалом деревянные ступеньки скособоченного крыльца.
– Мы на месте? – хрипло спрашивает Принц, держась за бок.
Кажется, про «не запыхались» это я зря…
– Вроде бы, – отвечаю шепотом. – По крайней мере, Кайо показывал именно этот дом.
