И я не могу вообразить, что у нее есть какие-нибудь четкие воспоминания обо мне и о том, как я выглядела и как изменилась после тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Эта женщина не посвятила ни одной из тысяч томительных и однообразных минут последнего месяца ностальгическим историям о моем детстве. В основном потому, что после восемьдесят второго года она в моем детстве не присутствовала.
Похоронив единственного сына, мать хоронила себя в спальне, а отец — в строительстве, когда не дежурил в пожарной части. Если мать ничего не делала, только переживала утрату Нейта, отец вообще не переживал. Терпеливый и сдержанный до гибели Нейта, после он вообще эмоционально умер. Но по крайней мере физически отец в конце концов вернулся к работе в должности моего родителя. Он косил газон и выносил мусор, он занимался стиркой и закупкой продуктов, он оплачивал счета и платил за мои кружки и секции. У меня всегда была еда на тарелке и крыша над головой. Но никакая часть моей матери так и не вернулась. А мне всегда больше всех была нужна мама.
Она не замечала, если я шла в школу в грязной одежде или одежде, которая была мне мала на два размера. Не посещала мои футбольные матчи и родительские собрания. Она не учила и не поддерживала меня в те полтора года, когда я без ума втюрилась в Ричи Хоффмана, не рассказывала мне о безопасном и хорошем сексе. Мать забывала о дне моего рождения, не хвалила меня за отличный табель и не гордилась моим поступлением в Мидлбери и Гарвард. После того как умер отец — мне в тот год исполнилось двадцать, — мать предпочитала пребывать в одиночестве и не приняла Боба в нашу жалкую семейку, вернее, в то, что от нее осталось, когда мне было двадцать восемь.
Наверное, я была достаточно похожа на Нейта, чтобы служить постоянно пульсирующим напоминанием о неутешном горе. Пожалуй, сейчас, имея собственных детей, я могу понять парализующий ужас от потери ребенка. Но у нее был не один ребенок, а два. И я не умерла.
Мое детство после смерти Нейта не было простым и легким, но оно сделало меня такой, какая я сейчас: сильной, отчаянно-независимой, стремящейся к успеху, твердо намеренной что-то собой представлять. Мне удалось оставить прошлое позади, но сейчас мое прошлое сидит в кресле напротив меня и заявляет, что собирается торчать при мне и дальше. Мать чувствует, что я ее изучаю. Нервная улыбочка выползает на красные губы, и мне хочется сбить ее пощечиной.
— А вот и нет. Я еду домой, так что и ты едешь домой. Все едут домой.
— Нет, я остаюсь. Я остаюсь, чтобы тебе помогать.
— Мне не нужна твоя помощь. Мне ничья помощь не нужна.
Теперь передо мной стоит Марта, держа поднос с обедом. Ее брови удивленно приподняты.
— Если мне что-нибудь понадобится, я попрошу Боба.
— Боб попросил меня остаться и помочь о тебе заботиться, — говорит мать.
Я таращусь на нее, потеряв дар речи, а вспыхнувший гнев молотит кулаками в моей груди. Марта и Хайди совещались без меня сегодня утром и решили, что я выписываюсь через три дня, а Боб и моя мать совещались без меня неизвестно когда и решили, что обо мне надо заботиться и что моей сиделкой будет мать. Ощущения беспомощности и предательства пинаются и визжат, тонут в темных глубинах моей души, где, пусть даже прожив там когда-то долгие годы, уже не чувствуют себя как дома, но не могут вспомнить дорогу наружу.
— С каких это пор ты заботишься обо мне? Ты не заботилась обо мне с тех пор, как умер Нейт.
С лица матери пропадают все краски, кроме красноты губ. Ее поза приобретает особую неподвижность, как у кролика, почуявшего опасность и готовящегося бежать.
— Это неправда, — говорит она.
В обычной ситуации я бы пошла на попятный: мы не говорим о Нейте и моем детстве, мы не говорим обо мне и о ней. Я бы предпочла промолчать и съесть свой суп, как хорошая девочка. А она бы тогда продолжила быть хорошей мамочкой и вытерла бы бульон, который наверняка потечет по левой стороне моего подбородка. И я, хорошая дочь, улыбнулась бы и поблагодарила. Но я покончила с этим фарсом. Так и хватит.
— Ты ни разу не помогла мне с домашним заданием, или с мальчиками, или с поступлением в колледж, или с планированием моей свадьбы. Ты никогда и ни в чем мне не помогала.
Я умолкаю, держа наготове еще тысячу примеров и намереваясь размазать мать, если только она попытается подъехать ко мне с выдуманной историей.
— Сейчас я здесь, — говорит она.
— Так что же, я не хочу, чтобы ты была здесь сейчас.
— Но, Сара, ты…
— Тебе нет необходимости оставаться.
— Тебе нужна помощь.
— Значит, я получу ее от кого-нибудь другого, как делала всегда. Ты мне не нужна.
Я вызывающе взираю на мать, но победа уже за мной: она плачет. Марта дает ей коробку с платками. Мать сморкается и вытирает глаза. Я сижу и смотрю на нее, своим бессовестным неизвиняющимся молчанием побуждая продолжать. Отлично. Я рада, что она плачет. Мне ее не жаль, не за что извиняться. Она и должна плакать. Это она должна извиняться и просить прощения.
