— Но ты нарисовала оба глаза, левые стороны носа и рта и большую часть туловища слева. Это действительно здорово, Сара. Ты воспринимаешь намного больше, чем когда впервые сюда пришла, — говорит Хайди, пролистывая рисунки, которые я копировала уже все утро.
У меня есть улучшение. Но «действительно здорово» — это большая натяжка. Чарли и Люси смогли бы срисовать всю кошку. А я все еще не могу. И сегодня я здесь последний день.
Хайди кладет на стол новый лист, очень детальное изображение городской площади: со зданиями, машинами, людьми, фонтаном, голубями — куда более сложную, чем любая картинка, которую меня просили срисовать за время моего пребывания. Я беру в руку карандаш, но застываю, не зная, откуда начать. Мне нужно найти левую сторону всей картинки. Затем нарисовать все, что я вижу в этом чудовищно неустойчивом пространстве, включая и чудовищно неустойчивые левые стороны всех предметов, какие только сумею отыскать. Затем мне нужно будет также найти левую сторону каждого предмета на правой стороне картинки — левую сторону каждой машины, каждого голубя, каждого человека, левую половину фонтана. Я замечаю человека с собакой справа от фонтана, но потом меня начинает безнадежно сносить к человеку справа от него, держащему букет красных шариков, и человек с собакой исчезают. Как, ради всего святого, я должна это проделать? Наверное, это картинка, которую я смогла бы скопировать в последний день в центре, если бы полностью выздоровела, — и взята она с последних страниц какой-нибудь реабилитационной хрестоматии, на сотню страниц дальше той главы, на которой я застряла.
— Что не так? — спрашивает Хайди.
— Я не могу это сделать, — отвечаю я, и в моем горле набухает панический комок.
— Да можешь, конечно. Попробуй начать с домов.
— Нет. Нет, я не могу. Я даже кошку срисовать не могу.
— У тебя отлично получилась кошка. Рисуй по одному предмету.
— Я не могу. Я не могу вернуться домой такой, Хайди. Как я буду делать все, что должна?
— Успокойся. Все у тебя будет в порядке.
— Нет, у меня все не в порядке. Я даже кошку срисовать не могу.
— Ты нарисовала бо́льшую часть кошки…
— Я училась в Гарварде, а теперь стала идиоткой, которая кошку не может срисовать, — говорю я, глотая слезы.
До аварии я могла быстро вникнуть в суть любой бумажки — сложного ценового анализа, штатного расписания, диаграммы решений. Теперь даже страничка из Чарлиного «Где Уолдо?», скорее всего, поставит меня на колени. Я снова смотрю на картинку в поисках парня с красными шариками. Уолдо пропал.
— Погоди-ка секунду, — говорит Хайди.
Она забирает со стола картинку с площадью — возможно, чтобы не дать мне расклеиться еще пуще, — и выбегает из спортзала. Я пытаюсь взять себя в руки, пока Хайди не вернулась, будто моя истерика нуждается в публике для вящего эффекта. Куда она пошла? Может быть, ищет задание полегче — что-то, что я легко смогу выполнить и удовлетвориться, чтобы ловко закончить последнюю сессию на позитивной ноте. Или, может, побежала к доктору Нельсону и просит его пересмотреть решение о выписке: «Она даже кошку не может срисовать!»
— Ладно, — говорит Хайди, держа в руках холщовую сумку, и возвращается на свое место рядом со мной. — Посмотри-ка на эту картинку.
Она кладет белый лист бумаги по центру стола. Я вижу два простеньких домика — один на верхней половине листа, другой на нижней. У обоих два окна и дверь. Они совершенно идентичны.
— В каком бы ты больше хотела жить? — спрашивает Хайди.
Я бы не хотела жить ни в одном из этих тесных несимпатичных домиков.
— Они одинаковые, — говорю я.
— Ладно, но если бы тебе нужно было выбрать один, то в каком бы ты жила?
— Все равно.
— Тогда просто выбери один для меня.
Я изучаю домики-близнецы в последний раз, ища в них что-нибудь незаметное, что я могла пропустить: лишнюю форточку на окне или недостающую черепицу на крыше. Нет, они одинаковые.
— Ладно, — говорю я, указывая на верхний.
Хайди улыбается, неизвестно почему восхищенная моим выбором гипотетической резиденции. Она вытаскивает красную закладку в форме буквы L и кладет ее на лист.
— Отлично, теперь двигайся влево. Найди красный край.
Мои глаза скользят «на запад» по белой странице, пока я не вижу красное. Затем я перевожу взгляд вправо от красного края и поражаюсь тому, что обнаруживаю на картинке, — так однозначно, так очевидно! Я вижу два домика, совершенно идентичных, кроме того, что левая половина нижнего охвачена огнем.
— О господи! — говорю я.
— Видишь? — спрашивает Хайди.
— Нижний горит.
— Да! А ты выбрала верхний!
— И что? Шансы были пятьдесят на пятьдесят.
— Тут дело не в шансах. Твой мозг видел всю картинку. Ты просто не всегда осознаешь, что видишь слева. Но интуиция подсказала тебе выбрать верхний домик. Тебе нужно слушать интуицию. Ты не идиотка, Сара. Твой интеллект не пострадал.
Похоже на правду. Но что с того, что мой мозг видит всю картину? Если он не делится со мной тем, что знает, таким образом, чтобы и я могла осознать, тогда какая мне от этого польза?
