Я смотрю в окно на наш дворик, а затем сквозь французское окно в гостиную и вздыхаю, не зная, чем же еще мне заняться. Есть только множество головоломок по поиску слов, над которыми я могу поработать, и красные мячики, чтобы их искать и убирать с подноса. Моя надомная терапия, проходившая два раза в неделю, теперь закончилась. Не потому, что я полностью восстановилась (это не так), и не потому, что я ее прекратила (и это не так), а потому, что наша страховка покрывает только десять недель, и мое время истекло. Как человеческое существо с хоть одной молекулой здравого смысла и хоть с тенью сострадания, притом имеющее представление о реабилитационном процессе, могло установить и поддерживать такое заведомо преждевременное окончание лечения, мне совершенно непонятно.
Прождав на телефоне, чтобы поговорить с живым человеком из нашей страховой компании (по ощущениям — около десяти недель), я выразила свое неотредактированное возмущение какой-то несчастной представительнице клиентской службы по имени Бетти, которая, я уверена, никак не участвовала в создании политики страхования и наверняка не могла ее менять. Но было приятно выпустить пар. И да будет так: если мне суждено выздороветь полностью, то с данного момента от меня полностью зависит, получится это или нет.
Дочитываю «Уик». Что теперь? Я удивляюсь, что мать с Линусом до сих пор не вернулись. Линус теперь все время в движении, он бегает, как только получает шанс, просто потому что может. Он ненавидит сидеть спокойно, и он исключительно упрям — по утверждениям матери, эта черта пришла напрямую из моей ДНК. «Не ветром надуло», — говорит она. Надеюсь, ей не слишком трудно. Мама потрясающе справляется со всеми тремя детьми: совмещает их графики, готовит им еду, стирает одежду — и ей доставляет удовольствие проведенное с ними время, но к четырем часам я вижу, что она уже совсем устает. Мне стыдно, что ей так тяжело приходится, но представить не могу, что бы мы без нее делали.
Я поуютнее устраиваюсь в глубоком кресле, закрываю глаза и впитываю расслабляющее оранжерейное тепло солярия. Но я не устала и не хочу спать. Вот бы была суббота — тогда мы бы проснулись в Вермонте, и я бы могла покататься на сноуборде. Не могу дождаться, когда мы вернемся.
Звонит телефон. Мать, как всегда, вручила мне трубку, прежде чем оставить меня дома одну, но я не вижу телефона в подставке рядом с собой, где обычно его держу. Телефон звонит снова. Я следую за звуком и случайно нахожу его на маленьком столике напротив себя — я вспомнила: с ним играл Линус и, наверное, там оставил. В трех футах и тысяче миль от меня.
Я могу встать и доковылять с ходунками до столика, но, пожалуй, не за четыре звонка. Я могу позволить автоответчику принять звонок, но я ведь только что хотела какого-нибудь занятия, так что лучше попробую обогнать автоответчик. Телефон звонит снова. У меня осталось всего три раза.
Я хватаю ходунки за рукоять и ползу рукой вниз, пока не хватаюсь за одну из подбитых резиной ножек. Затем вытягиваю руку и кладу рукоять на столик. Я двигаю ходунками, пока телефон не оказывается в изгибе рукояти. Звонок номер четыре. Я тяну за ходунки, и телефон слетает со столика и ударяется мне прямо в колено. Ой! Он звонит у моих ног. Я тянусь вниз, подбираю его, нажимаю кнопку ответа и чуть не кричу «ура» вместо «алло».
— Привет, Сара, это Ричард Левин. Как поживаешь?
— Хорошо, — отвечаю я, стараясь, чтобы он не догадался по моему голосу, что я запыхалась или нездорова.
— Прекрасно. Я звоню, чтобы узнать, как у тебя дела и готова ли ты обсудить возможность возвращения на работу.
Как у меня дела? Сейчас почти полдень, я в пижаме, и главным поводом для гордости сегодня будет то, что я достала телефон ходунками до шестого звонка.
— Дела у меня хорошо, намного лучше.
Готова ли я подумать о возвращении? Мать, наверное, заметила бы, что если я не могу скоординировать движения, необходимые для замены подгузника, то вряд ли смогу координировать работу сотрудников. Но Боб сказал бы, что я готова. Он бы посоветовал не упустить такой шанс. И сотрудница клиентской службы Бетти из нашей страховой компании сказала бы, что я готова. Доаварийная «я» вышибает пробку из шампанского, похлопывая меня по спине и практически выталкивая за дверь.
— И я бы хотела обсудить мое возвращение.
— Отлично. Когда ты можешь приехать?
Давайте-ка посмотрим. Я планировала сегодня днем прогуляться вокруг квартала, прежде чем вздремнуть, после того как мать вернется из магазина, — это означает, что мне, возможно, достанется новая книжка с головоломками. А на видео записан новый выпуск «Эллен».
— В любое время.
— Как насчет встречи завтра в десять?
— Замечательно.
— Прекрасно. Тогда увидимся завтра.
— Увидимся завтра.
