По ночам больница затихала. Тишина будто звенела в ушах. Сердце успокаивалось. Мисаки мечтала, чтобы утро не наступило – тогда она больше не постареет ни на день.
Девушка беспрерывно гладила чехол для ножниц, как самое дорогое сокровище, и вспоминала Харуто. Пыталась о нем не думать, но все равно вспоминала.
И проверяла страничку фотостудии, в которой он работал.
Чем он сейчас занят? Может, засиделся допоздна на работе. Находит ли он время правильно питаться? Волосы – не лохматятся ли? Наверняка сменил салон… Тут сердце Мисаки уколола легкая ревность. Она хотела и дальше стричь его волосы. У них вообще осталась гора неисполненных планов.
Мисаки вытащила ножницы из чехла. Раньше она не обращала внимания на их вес. А теперь они заметно тянули руку.
Девушка продела пальцы в кольца и закрыла глаза. На внутренней стороне век словно отпечаталось кресло и сидящий в нем Харуто. Мисаки попыталась взмахнуть ножницами, как тогда.
«Он был моим первым клиентом. Я так нервничала, чтобы все получилось. А он сказал: „Совсем другое дело. И как бы сказать… Кажется, я как-то даже похорошел“. Я так обрадовалась. Что кому-то понравилась прическа, которую я сделала. Как будто мне чуть-чуть воздалось за труды. Но теперь…»
Мисаки опустила руки. Ей не хватало сил удержать ножницы на весу. Они ее не слушались. Несмотря на тренировки…
Ножницы поблескивали в свете ночника. Так ярко, как мечта, за которой когда-то гналась Мисаки. Ей больше не вернуться в салон. Не открыть свою парикмахерскую, никому не навести на голове красоту.
Болезнь изъела ей не только тело, но и душу, и саму жизнь. Мисаки вспоминала навеки ушедшее прошлое и сжимала чехол что было сил.
В ту ночь она не смогла отвлечься от тиканья часов и толком не сомкнула глаз.
Девушка болезненно переживала каждую ушедшую секунду, и ей становилось трудно дышать. Она старела… От навязчивой мысли заходилось сердце. Мисаки выдернула прикроватные часы из розетки и потянулась за тросточкой, чтобы пойти в туалет.
Она так медленно ходила, что вставала в уборную сразу же, как только мочевой пузырь хоть немного напоминал о себе. Пока еще тело хоть сколько-то ее слушалась, девушка не собиралась просить чьей-либо помощи. Кривилась от одной мысли о подгузниках и сиделках.
Мисаки медленно брела по темному коридору. Каждый шаг давался ей с болью, вскоре она запыхалась. Проковыляв несколько метров, девушка обессиленно впилась в перила. Ослабшая поясница еле справлялась с нагрузкой и страшно болела.
«Как же так?»
Мисаки стиснула зубы. Что такое с организмом?
«Давай же!»
Но ноги не двигались. Девушка взбесилась и заставила себя сделать шаг, но запнулась и упала. Пришлось ползти по холодному полу. До чего унизительно. Но ей не хватало сил подняться…
– Надо уже сказать, что покраситься не получится! – раздался голос из комнаты гигиенических процедур. Знакомый голос. Икуми! Медсестра с кем-то говорила. Наверное, с коллегой.
– Слушай, я понимаю, что тяжело, но ты правда не затягивай. Надо сказать.
– Просто госпожа Ариакэ очень переживает из-за волос.
– Молодость вообще не хочется терять.
– Это да. Ей же двадцать четыре? Я бы точно не вынесла. В таком возрасте – такая бабуля.
«Бабуля…»
Все тело как будто прошил электрический разряд. Внутри заклокотал невыразимый гнев, и волосы встали дыбом.
«Все считают меня старухой…»
Мисаки, все так же скрючившись на полу, изо всех сил сжала кулаки.
Как обидно… Ровесница – но им отмерен такой разный срок. Носит, что понравится, ест, что хочет, работает на любимой работе. А Мисаки… Мисаки!
– Ой, поздно уже! Пора.
Послышались шаги медсестер.
«Не подходите… Умоляю, только не сейчас!» – мысленно кричала Мисаки. Но…
– Что с вами?! – Икуми бросилась к ней, едва оказавшись на пороге.
Взгляд медсестры приковало к пижаме пациентки. К мокрой пижаме. Мисаки не дошла до туалета.
Икуми ласково положила руки больной на плечи:
– Только не переживайте. Я сейчас привезу кресло, минуточку.
Девушка от нестерпимого стыда отвернулась. Какая гадость… Мисаки проклинала собственное тело.
Ее уложили и переодели.
Почему ее в таком безобразном виде увидела именно эта девка?
«Как же унизительно…»
Икуми забрала грязное белье и улыбнулась:
– Отдыхайте.
Улыбка вонзилась в сердце Мисаки, точно ножницы.
– Не могли бы вы раздвинуть шторы? – пробубнила девушка, глядя в потолок.
– Что? Но ведь темно же…
– Не важно.
Икуми явно озадачилась, но просьбу выполнила. Оставшись в одиночестве, Мисаки нажала на кнопку, которая приподняла половину койки. И увидела свое отражение.
От прежнего лица не осталось и следа. Кожа высохла, как у мумии. Глазницы впали, глаза потускнели, кожа, как кора на старом дереве, казалось, вот-вот отвалится. В отражении она больше напоминала не человека, а какую-то мерзкую тощую крысу.
– Да уж… – Мисаки бессильно рассмеялась.
«Конечно, настоящая „бабуля“… Зачем все это? Зачем я мозолю людям глаза, унижаюсь? Зачем живу?»
Мисаки безмолвно опустила веки.
Она устала…
Положила руку на чехол для ножниц, который лежал на животе, и в голове эхом пролетел голос Харуто: «Прелесть».
