Нашим идеалом было основать ашрам где-нибудь подальше от города и деревни и все же не на очень далеком расстоянии от них. В один прекрасный день мы решили приобрести для этого участок земли.
Я понимал, что чума более чем достаточная причина, чтобы покинуть Кочраб. Ахмадабадский купец Пунджабхай Хирачанд уже давно завязал тесные сношения с ашрамом и часто оказывал нам бескорыстную помощь. Он хорошо знал положение дел в Ахмадабаде и вызвался подыскать подходящий участок земли. В поисках участка мы с ним объездили все окрестности к северу и югу от Кочраба, и я попросил его найти участок тремя или четырьмя милями севернее Кочраба. Он остановился на том местечке, где мы живем сейчас. Особая привлекательность местечка заключалась для меня в его соседстве с центральной тюрьмой Сабармати. Поскольку пребывание в тюрьме – обычный удел сатьяграхов, мне понравилось это местоположение. Кроме того, я знал, что обычно для тюрем выбирается здоровая во всех отношениях местность.
Покупка совершилась в течение восьми дней. На участке не было ни построек, ни деревьев. Но его большое преимущество заключалось в близости реки и уединенности.
Мы решили временно, пока не будет построено постоянное здание, поселиться в палатках. Для кухни соорудили навес.
Население ашрама медленно увеличивалось. Нас было уже более сорока душ – мужчин, женщин и детей, пользовавшихся общей кухней. Идея о переселении принадлежала мне, а ее осуществление на практике было, как всегда, возложено на Маганлала.
Пока мы не построили постоянного здания, приходилось очень тяжело. Надвигался период дождей, за провизией надо было ходить в город, расположенный в четырех милях от ашрама. Пустырь вокруг кишел змеями, и жить в таких условиях с маленькими детьми было немалым риском. Общее правило гласило: змей не убивать, – хотя должен признаться, что все мы и теперь не можем побороть чувство страха перед этими пресмыкающимися.
Правило не убивать ядовитых пресмыкающихся выполнялось и в Фениксе, и на ферме Толстого, и в Сабармати; причем каждый раз мы поселялись на пустырях, однако смертельных случаев от укусов у нас ни разу не было.
Взирая на все это оком верующего человека, я ощущаю в подобных обстоятельствах руку милосердного Господа. Не надо придираться, говоря, что Бог не может быть вездесущим и что у Него нет времени вмешиваться в обыденные дела людей. У меня нет других слов для того, чтобы выразить существо дела, описать единообразие моих опытов. Человеческий язык в состоянии лишь весьма несовершенно рассказать о путях Господних. Я сознаю, что они неописуемы и неисповедимы. Но если простой смертный осмеливается говорить о них, у него нет лучшего средства, чем собственная нечленораздельная речь. Даже если считать предрассудком веру в то, что не случайными обстоятельствами, а милостью Бога объясняется тот факт, что в течение двадцати пяти лет, несмотря на отказ от убийства, никому из нас не был причинен вред, и если считать предрассудком веру в то, что здесь проявилась милость Бога, я готов придерживаться этого предрассудка.
Во время забастовки фабричных рабочих в Ахмадабаде мы заложили основы ткацкой мастерской в ашраме, так как в то время жители ашрама занимались в основном ткачеством. Прядение было еще недоступно нам.
Первые две недели рабочие проявляли большое мужество и самопожертвование и ежедневно устраивали огромные митинги. Я напоминал им о клятве, и они уверяли, что скорее умрут, чем нарушат слово.
Но постепенно у них стали появляться явные признаки упадка духа. Подобно тому как физическая слабость человека проявляется в раздражительности, так и по мере ослабления забастовки отношение бастовавших к штрейкбрехерам становилось все более угрожающим, и я начал бояться какой-нибудь вспышки. Митинги посещались все реже, а на лицах присутствующих были отчаяние и безнадежность. И вот мне сообщили, что забастовщики начинают колебаться. Я очень встревожился и стал размышлять, как поступить в сложившейся обстановке. Я имел некоторый опыт с грандиозной забастовкой в Южной Африке, но здесь положение было совсем иное. Рабочие дали клятву по моему предложению. Они повторяли ее ежедневно, и самая мысль, что они могут отказаться от нее, была для меня невыносима. Что скрывалось за этим – гордость или любовь к рабочим и страстная приверженность истине, – кто знает?
Однажды утром, на очередном митинге рабочих, на который я пришел, совершенно не зная, как поступить, я внезапно прозрел. С моих губ сами собой сорвались слова:
– Я не притронусь к пище, если вы не сплотитесь и не будете продолжать борьбу до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение или пока вы вообще не покинете фабрики.
Рабочие были как громом поражены. По щекам Анасуябехн полились слезы. Рабочие закричали:
– Не вы, а мы должны объявить голодовку. Это будет чудовищно, если вы начнете голодать из-за нас. Простите нам нашу слабость, мы останемся верны своей клятве до конца.
