Мы приехали в Надиад примерно в десять часов. Индусский анаташрам, где помещалась наша штаб-квартира, находился всего лишь в полумили от станции, но эта полумиля показалась мне добрыми десятью. Кое-как я дотащился до штаб-квартиры. А рези в животе все усиливались. Вместо того чтобы воспользоваться обычной уборной, находившейся в значительном отдалении от дома, я попросил поставить судно в прихожей. Мне было стыдно просить об этом, но выхода не было. Адвокат Фульчанд тотчас же раздобыл судно. Друзья окружили меня, глубоко озабоченные. Они всячески старались мне помочь, но не могли облегчить мои боли. К их беспомощности добавилось мое упрямство. Я отказался от всякой медицинской помощи, не желая принимать лекарств и предпочитая страдать, чтобы наказать себя за глупость. Они в страхе наблюдали за мной. Мой желудок действовал, должно быть, тридцать или сорок раз в сутки. Я не принимал никакой пищи, а вначале не пил даже фруктового сока. Аппетит совершенно пропал. Я все время думал, что у меня железное здоровье, но теперь почувствовал, что тело стало рыхлой глыбой. Организм утратил всякую способность к сопротивлению. Пришел доктор Кануга и просил меня принять лекарство – я отказался. Тогда он предложил сделать инъекцию под кожу, но я и от этого отказался. Мое невежество в то время относительно инъекций было прямо смехотворно. Я считал, что препарат для введения под кожу должен представлять своего рода сыворотку. Позднее я узнал, что доктор хотел ввести мне растительный состав, но я обнаружил это слишком поздно. Дизентерия совершенно вымотала меня. Начались лихорадка и бред. Друзья все больше нервничали, вызывали новых и новых врачей. Но что врачи могли поделать с пациентом, который не желал выполнять их предписаний?
В Надидад приехал шет Амбалал со своей доброй женой. Он посоветовался с моими товарищами по работе и с величайшими предосторожностями доставил меня в свое мирзапурское бунгало в Ахмадабаде. Вряд ли на чью-либо долю выпадало столько любви и бескорыстного внимания, сколько уделили мне друзья во время этой болезни. Но лихорадка продолжалась, и я слабел с каждым днем. Я чувствовал, что болезнь будет продолжительной и возможен роковой исход. Несмотря на любовь и внимание, которыми я был окружен в доме Амбалала, я начал волноваться и потребовал, чтобы меня перевезли в ашрам. Амбалал вынужден был подчиниться моему капризу.
В то время как я, терзаемый болью, метался в постели в ашраме, адвокат Валлаббхай принес известие, что Германия побеждена и, по сообщению комиссара, нет необходимости в дальнейшей вербовке рекрутов. Не надо было беспокоиться о наборе, и это явилось для меня большим облегчением.
Я попробовал водолечение. Оно принесло мне некоторое облегчение. Однако восстановить силы было очень трудно. Врачи наперебой давали советы, но я не мог заставить себя принять ни один из них. Двое или трое врачей рекомендовали мне мясной бульон в качестве замены молока, которое я поклялся не пить, и подкрепили свой совет цитатами из «Аюрведы». Еще один врач очень настойчиво рекомендовал яйца. Но я на все отвечал – нет.
Для меня вопрос диеты не решался на основе авторитета шастр. Я связывал его с принципами, которыми постоянно руководствовался в жизни и которые не зависели от посторонних авторитетов. Я не желал покупать себе жизнь ценою отказа от этих принципов. Разве мог я пренебречь принципом, соблюдения которого я постоянно добивался от жены, детей и друзей. Эта первая в моей жизни такая длительная болезнь предоставила мне единственную в своем роде возможность проверить и испытать свои принципы.
Однажды ночью я впал в полное отчаяние, почувствовав, что нахожусь на пороге смерти. Я послал записку Анасуябехн. Она прибежала в ашрам. Валлаббхай пришел вместе с доктором Канугой. Тот, пощупав пульс, сказал:
– Пульс у вас совершенно нормальный. Абсолютно никакой опасности не вижу. Это нервное потрясение, вызванное очень большой слабостью.
Но я не успокоился и всю ночь не смог заснуть.
Настало утро, а смерть не пришла. Но, будучи не в состоянии отделаться от ощущения, что конец близок, я заставил обитателей ашрама читать мне «Гиту» в часы, когда я бодрствовал. Читать сам я был не в состоянии. Разговаривать не хотелось. Даже незначительная беседа означала для меня величайшее напряжение ума. Всякий интерес к жизни исчез, так как я никогда не любил жить ради самой жизни. Какое мучение продолжать жить, чувствуя себя беспомощным, ничего не делая, принимая услуги друзей и товарищей и наблюдая, как медленно угасает организм!
