С утра я начал беспокоиться о моей речи. Что я смогу сказать за пять минут? Я хорошо подготовился, но слова были не те. Я решил не читать речь, а говорить экспромтом. Но легкость речи, которую я приобрел в Южной Африке, видимо, изменила мне на этот раз. Когда очередь дошла до моей резолюции, мистер Вача назвал мое имя. Я встал. Голова кружилась. Я кое-как прочитал резолюцию. Кто-то отпечатал и раздал делегатам оттиски поэмы, в которой воспевалась эмиграция из Индии. Я прочел поэму и начал говорить о горестях поселенцев в Южной Африке. Как раз в этот момент мистер Вача позвонил в колокольчик. Я был уверен, что не говорил еще пяти минут. Я не знал, что это предупреждение и у меня осталось еще две минуты. Я слышал, как другие говорили по полчаса, по три четверти часа, и их не прерывали звонком. Я почувствовал себя обиженным и сел сразу же, как председатель перестал звонить. Но мой детский разум подсказывал мне тогда, что в поэме содержался ответ сэру Фирузшаху Мехте.
Моя резолюция не встретила никаких возражений. В те дни между гостями и делегатами почти не делалось различия. Все участвовали в голосовании, и все резолюции принимались единогласно. Моя резолюция была принята таким же образом и потеряла поэтому для меня всякое значение. И тем не менее то обстоятельство, что она принята Конгрессом, вселило радость в мое сердце. Сознание, что
Заседания Конгресса окончились, но, поскольку мне надо было посетить Торговую палату и встретиться с некоторыми людьми, имевшими отношение к моей работе в Южной Африке, я прожил в Калькутте еще месяц. Предпочитая не останавливаться в отеле, я запасся рекомендательным письмом для получения комнаты в Индийском клубе. Членами этого клуба состояли многие видные индийцы, и я хотел познакомиться с ними, дабы заинтересовать их работой в Южной Африке. Гокхале часто приходил в клуб играть на бильярде. Узнав, что я задержусь в Калькутте на некоторое время, он пригласил меня поселиться у него. Я поблагодарил за приглашение, но не считал удобным самому отправиться к нему. Гокхале ждал день или два, а потом пришел ко мне сам. Отыскав меня в моем убежище, он сказал:
– Ганди, вы должны остаться в стране. А помещение надо переменить. Вам следует установить контакт с как можно большим числом людей. Я хотел бы, чтобы вы занимались работой для Конгресса.
Прежде чем перейти к описанию моей жизни у Гокхале, я хочу рассказать об инциденте, происшедшем в Индийском клубе.
Приблизительно в это время лорд Керзон созвал дурбар. Некоторые раджи и махараджи из числа приглашенных на дурбар были членами клуба. Я всегда встречал их в клубе, одетых в прекрасные бенгальские дхоти, рубашки и шарфы. Отправляясь на дурбар, они надевали брюки, которые под стать было носить только хансама (лакеям), и блестящие ботинки. Мне было больно видеть это, и я спросил одного из них о причинах таких изменений в одежде.
– Нам одним известно, насколько жалко наше положение. Только мы знаем об оскорблениях, которые должны сносить, чтобы не лишиться своих богатств и титулов, – ответил он.
– А что вы скажете об этих тюрбанах хансама и блестящих ботинках? – спросил я.
– А есть ли разница между нами и хансама? – спросил он и добавил: – Есть наши хансама, а мы – хансама лорда Керзона. Если я не буду присутствовать на приеме, мне вскоре дадут почувствовать неприятные последствия этого. Если же я приду в своей обычной одежде, это будет воспринято как оскорбление. Но, может быть, вы думаете, что я собираюсь поговорить об этом с лордом Керзоном? Ничего подобного!
Мне стало жаль этого откровенного человека, и я вспомнил еще об одном дурбаре. Он состоялся по поводу закладки фундамента Индийского университета, первый кирпич в который положил лорд Гардингджи. На дурбаре, разумеется, присутствовали раджи и махараджи. Пандит Малавияджи специально пригласил меня, и я пришел.
Я расстроился при виде махарадж, разодетых, подобно женщинам, – в шелковых пижамах и ачканах, с жемчужными ожерельями вокруг шеи, браслетами на запястьях, жемчужными и бриллиантовыми подвесками на тюрбанах. В добавление ко всему с поясов свисали сабли с золотыми эфесами.
Я чувствовал, что все это знаки не королевского достоинства, а рабства. Я думал, что они надевали эти знаки бессилия по своей воле, но мне сказали, что раджи обязаны надевать все свои драгоценности при подобных обстоятельствах. Я обнаружил даже, что некоторые не любят носить драгоценности и никогда не надевают их, за исключением особых случаев, вроде дурбара. Не знаю, насколько верны мои сведения, но вне зависимости от того, надевают они драгоценности в других случаях или нет, обычай посещать дурбары вице-короля в украшениях, надевать которые к лицу только женщинам, довольно унизителен.
Как тягостна плата за грехи и проступки, совершенные человеком во имя богатства, власти и престижа!
