В первое время жизни на горе они не занимались рукоделием. У них не было нужды в деньгах, поскольку не было и никаких расходов. Когда полностью изнашивалась их нищенская одежда, какой-нибудь милостивый монах из какого-либо монастыря давал им другую. Так они жили без всяких попечений. Старец и отец Арсений лишь плели маленькие метелки из веток кустарников, чтобы не брать в монастырях сухари даром. Позднее, решив не бродить по горе, а безмолвствовать в своей каливе, Старец Иосиф и отец Арсений начали заниматься резьбой по дереву.
В этот период жизни они ели так мало, что это может показаться невероятным современному человеку: каждый день только по семьдесят пять граммов сухарей после девятого часа. Оба они желали ради подвига питаться только хлебом и водой. Их правилом было всегда понуждать себя. Только по субботам и воскресеньям они ели пищу с растительным маслом.
Позднее Старец умерил суровость подвига, добавив к хлебу и другую пищу, например вермишель и фрукты. Они ели все дозволенные монаху виды пищи ради смирения и для того, чтобы не было искушения осуждать других. При этом у них были весы, на которых они взвешивали хлеб и другие продукты. Их тарелочки вмещали лишь несколько ложек еды. Пищу они принимали только один раз в день, даже если это была Пасха, или Рождество, или масленица. Ели они ровно столько, чтобы иметь силы стоять на ногах и подвизаться. Старец говорил: «Чтобы приобрести свободу от страстей, человек должен сгноить свое тело и презреть смерть». [130]
Он тщательно соблюдал положение устава о питании только один раз в день, чтобы не беспокоил желудок. Ибо при таком беспокойстве нарушался бы телесный, а следовательно, и душевный мир, что принесло бы большой ущерб. Поэтому, желая во всем иметь меру и рассуждение, в три первых дня Великого поста они не соблюдали полного воздержания от пищи, но после девятого часа, когда вечерело, ели немного хлеба или сухарей и пили горячую воду.
Кроме Великого поста, Старец часто совершал и другие «четыредесятницы». В конце каждой он, как правило, имел какое-нибудь видение.
Однажды после длительного поста ему было видение некоего стола с тремя ножками. Одна ножка полностью отвалилась и лежала внизу, а другая покосилась, готовая упасть в любую минуту. Третья же стояла прямо, и лишь на нее одну почти полностью опирался стол. И некто, показывающий ему этот стол, сказал: «Это — Святая Гора». Это видение он имел около 1930 года.
После другой «четыредесятницы» Старец имел такое видение. Перед ним было поле, усеянное ловушками, и все святогорские отцы в какую-нибудь да попадались, главным образом в ловушку рукоделия и ловушку денег. Тогда Старец получил извещение, что происходит это по причине безрассудного рукоделия.
* * *
«Как-то раз, — рассказывал отец Арсений, — я пошел в один монастырь, чтобы взять немного сухарей. Служитель мне вынес целый мешок.
— Это много, — сказал я ему.
— Ничего, бери.
Представьте себе, каково нагрузить себя полным мешком и торбой с разными другими вещами и от этого монастыря подняться на вершину горы, где располагался скит Святого Василия. Наконец я добрался. Открываем мы со Старцем мешок и что же видим? Все сухари червивые. Я по немощи человеческой возроптал:
— Ну что за человек! Не мог он это дать мулам? Была нужда мне напрасно столько трудиться!
Тогда Старец сказал:
— Почему напрасно, отец Арсений?
— Так что же мы будем с этим делать?
— Что делать? Съедим их! Бог нам дал это. Если бы мы были достойны лучшего, Он послал бы нам лучшее.
— А как же быть, Старче, с червями?
Подумал немного Старец и ответил:
— Нашел решение! С сегодняшнего дня и впредь мы будем есть, когда стемнеет, — и не увидим червей.
Так и было, пока мы все это не съели. Поначалу, врать не буду, я испытывал затруднение. Но что было делать? Ведь так сказал Старец! А потом, поверьте мне, Бог сделал эти сухари такими вкусными, что они казались нам лучшими сладостями».
Таким был один из плодов крайнего послушания отца Арсения.
«В другой раз, чтобы меня испытать, Старец, как только завечерело, сказал мне:
— Иди, отец Арсений, поедим сухарей. Читай молитву.
Я прочитал „Отче наш“ и только собрался поесть, как вдруг Старец сказал мне:
— Давай представим, отец Арсений, что мы уже поели. Читай благодарственную молитву.
Хорошо. Но то же самое повторялось три-четыре дня. На четвертый день силы мои закончились, ибо днем я много трудился, а ночью еще больше трудился в бдении. Тогда я сказал Старцу:
— Прости, Старче, я больше не могу. Что мне делать?
— А, ну тогда сегодня вечером давай поедим, — ответил он мне». [131]
* * *
