– Слушай! – сказал ему Белый Теленок. – Много лет тому назад люди Великого Отца приехали на пароходе в устье реки Джудит и там заключили договор с нашим племенем. Договор был изложен на бумаге, которую подписали приезжие и наши вожди. Я был тогда еще молод, но сообразителен и хорошо помню написанное в этой бумаге белого человека. Там говорилось, что вся страна к северу от реки Масселшелл и вдоль Миссури до самого устья реки Милк, вплоть до границы с Канадой, и на восток от Скалистых гор до линии, идущей на север от устья реки Милк, – вся эта страна, значилось в бумаге, принадлежит нам. С того времени белые не покупали и не просили у нас ни куска этой земли. Как же они могут теперь утверждать, что мы не имеем права здесь охотиться? Нас обвиняют в убийстве скота. Мы этого не делаем. Зачем нам убивать скот, когда у нас есть жирные бизоны, олени, вапити и другая дичь? Мы не хотим возвращаться на территорию агентства. У того, кто там заправляет, нет ничего для нас. В том районе нет дичи. Уйдя туда, мы умрем с голоду. Страшная вещь – страдать оттого, что нечего есть. Пожалей наших маленьких детей, женщин и стариков. Отправляйся назад в свой форт и оставь нас в покое.
Вставали и произносили речи другие пикуни, и просьбы индейцев позволить им остаться в области, где есть дичь, звучали поистине трогательно. Они заставили увлажниться глаза многих белых. Я хорошо заметил, как дрожал голос лейтенанта, когда он ответил, что не в его власти выполнить их пожелания. Он просил пикуни не отягощать его задачу отказом отправиться в резервацию. Затем Круз встал и покинул совет, попросив поскорее известить его о принятом решении.
Обсуждение не заняло много времени.
– Конечно, – говорил Белый Теленок, – мы могли бы убить этих солдат, но другие, в гораздо большем числе, заменят их. Они перебьют наших женщин и детей, даже новорожденных младенцев, как уже делали солдаты белых на реке Марайас. Нет, мы не можем сражаться с ними. Отправимся назад на территорию агентства и попытаемся как‐нибудь добыть себе пищу.
Дня через два индейцы разобрали палатки; мы уложили выделанные бизоньи шкуры и всякие вещи в фургоны и покинули лагерь. Все двинулись на север под конвоем солдат. Дело происходило в марте, и лошади индейцев за зиму так исхудали и ослабели, что могли проходить в день только двенадцать – пятнадцать миль; сотни лошадей издохли в пути. Несмотря на тяжело нагруженные фургоны, мы с Ягодой двигались быстрее индейцев и прибыли в форт Бентон раньше их. Всего мы закупили за зиму восемьсот бизоньих шкур, три тысячи шкур оленей, вапити и антилоп и без счета бобровых и волчьих.
От Бентона индейцы медленно добрались к форту Конрад, где мы с Ягодой остались. Пикуни же побрели дальше на территорию агентства, где женщины начали дубить сырые шкуры. Продажей выделанных шкур индейцы некоторое время спасались от настоящего голода.
Вот правдивое объяснение несправедливого и жестокого обращения с пикуни: как уже говорилось, владельцам единственной скотоводческой фермы на Биг-Спринг-Крик принадлежал также и торговый пункт на территории агентства; они хотели, чтобы индейцы вернулись туда, зная, что приобретут у них несколько сот бизоньих шкур. Поэтому фермеры выдвинули лживое обвинение пикуни в убийстве принадлежащего ферме скота, и так как владельцы имели сильное влияние в Вашингтоне, то жалобу приняли и поверили ей. Шкуры бизонов владельцы фермы действительно получили и уговорили невинного новичка, видевшего, что торговля идет хорошо, купить лавку на территории агентства. Новичок приобрел кота в мешке, так как к середине лета у пикуни не осталось для продажи ни одной выделанной шкуры и вообще ничего такого, что можно было бы обменять хотя бы на фунт чаю.
Огромная область между реками Миссури и Масселшелл и от Миссури до Марайас по праву и сейчас принадлежит черноногим. Договор 1855 года закреплял ее за ними, но землю отобрали у индейцев двумя административными распоряжениями, от 2 июля 1873 года и от 19 августа 1874 года. Если бы за дело взялся хороший адвокат, он, несомненно, мог бы восстановить права черноногих и получить при этом отличный гонорар.
Мы снова были дома, в форте Конрад. Нэтаки и я любили это место больше всех прочих, где нам довелось жить. Река, журчащая и лепечущая под окном, прелестные зеленые рощи в поросших травой низинах, пологий склон долины, стены из грубо сложенных толстых бревен, прохладная летом и теплая зимой комната, освещенная пылающим в очаге огнем, – больше, казалось, нечего и желать.
– Не будем больше никогда уезжать отсюда, – сказала Нэтаки, – останемся и заживем здесь спокойно и уютно.
Но я, как и раньше, ответил, что не всегда удается поступать, как хочется, и что через несколько недель или месяцев придется, возможно, снова пуститься в путь за бизонами.
