– Знаете ли, – заявил мне однажды Риэль, – мои люди – те же сыны Израилевы, гонимая раса, лишенная своего наследия. Но я исправлю положение, добьюсь у тирана справедливости для них, стану им вторым Давидом. Да, меня вполне можно сравнить с великим вождем иудеев, я тоже пишу псалмы. Я сочиняю тексты, идя во главе нашей колонны, а у вечернего костра или в ночной тишине записываю их на бумаге. Когда‐нибудь эти стихи будут изданы.
Никто из редриверов, кроме Риэля, не имел ни малейшего представления о силе канадцев и стоявших за ними англичан. Но сам предводитель знал всё, так как бывал на востоке в Оттаве, Монреале и Квебеке, а благодаря чтению приобрел общие знания обо всем мире. Но здесь, близ нашего торгового пункта, он устраивал одно собрание за другим и взвинчивал свое племя до состояния предельного энтузиазма, уверяя, что канадцев и англичан мало, что они неопытны и редриверы всего за несколько недель смогут покорить врагов силой оружия. Когда индейцы спрашивали наше мнение, мы говорили, что нет ни малейшего шанса победить канадцев, и то же самое говорил живший с редриверами католический священник отец Скаллин. Его прислал епископ Эдмонтонский, чтобы заботиться о духовных нуждах различных племен. Скаллин бегло говорил на языках кри и черноногих, а также на канадско-французском наречии. Сильно сомневаюсь, что Риэлю удалось бы поднять восстание редриверов, сохранись в прерии бизоны. Но когда индейцы больше не могли жить за счет охоты и начали голодать, они впали в отчаяние, и произошел взрыв. Восстание началось через четыре года после того, как мы впервые обсуждали эти вопросы на берегах Миссури. Все кри и редриверы, вместе взятые, не смогли проявить себя в бою так, как сделала бы горстка черноногих. Риэля судили, приговорили к казни и повесили как изменника.
Редриверы, прибывшие с севера, – дети англичан и шотландцев – совершенно не походили на французов-полукровок: торговать и встречаться с ними было просто удовольствием. Женщины этих метисов по большей части голубоглазые и розовощекие блондинки, а мужчины рослые, мускулистые, крепкие, воплощение мужественности; на них просто приятно смотреть. Но погодите-ка, негоже мне огульно осуждать полукровок-француженок: помнится, некоторые из них выглядели чрезвычайно милыми даже в темных иноземных нарядах. Была, например, некая Амели Х., муж которой, француз, погиб во время охоты на бизонов. Каждый молодой полукровка пытался ухаживать за ней, но она велела им отправляться по своим делам и оставить ее в покое.
– Не желаю больше французов, – заявила она нам. – Не хочу ни индейцев, ни англичан. Мне нужен только американец.
Долговязый Джон Пейп и Майк Дювал бились друг с другом за сердце Амели, и первый потерпел сокрушительное поражение. Майк не сомневался, что получит красавицу в жены, и умолял назначить дату свадьбы, но внезапно американец Билли Бамс вошел к ней в палатку, без единого слова подхватил Амели на руки, перенес ее в форт и поставил на ноги перед изумленным священником.
– Соедините‐как нас, – сказал Билли, – да побыстрее.
– Я не хочу! – завопила Амели. – Не хочу! Пошел вон, безобразник. Оставь меня в покое.
– Ох, – смутился Билли, – если ты не хочешь, то, конечно, не надо. Но я думал, что вроде как нравлюсь тебе.
Он резко развернулся и направился к двери, но Амели бросилась за ним и схватила за руку.
– Вернись сейчас же, дурак ты этакий! – приказала она, топнув ножкой в мокасине. – Вернись. Я ведь просто пошутила. Конечно, я согласна, ведь у тебя такие голубые глаза.
Пара снова встала перед священником.
– Значит, решено? – спросил тот.
Когда оба кивнули, святой отец поженил их прямо там и в тот же миг.
Ох и праздник закатили в тот вечер! Танцы и выпивка не кончались до утра. Долговязый Джон и Майк Дювал забыли былое соперничество и помирились; более того: мы с Нэтаки заметили, как в разгар праздника они рыдают друг у друга на плече.
А вот Билли и Амели сбежали. Организовав музыкантов и богатый стол с закусками и спиртным для вечеринки, они запрягли лошадку в сани и умчались вниз по реке в лагерь своих друзей.
Бизоны продолжали пастись поблизости от нас, и число их, видимо, не уменьшалось, хотя ежедневно на охоту выезжала целая орда. Один раз я тоже отправился с несколькими редриверами. Едва выбравшись за край долины, мы завидели стадо. Мои спутники, скрытые от бизонов крутым бугром, спешились, сняли шляпы и, став на колени, начали креститься. Какой‐то почтенный старец произнес длинную молитву об успехе охоты и о том, чтобы ничего дурного не приключилось ни с охотниками, ни с лошадьми во время погони. Потом редриверы вскочили в седло и понеслись, бешено нахлестывая лошадей и обзывая их самыми ужасными эпитетами, какие только знали. Те, кому не хватало слов на родном языке, орал проклятия на ломаном английском.
– Поль, – спросил я у одного из редриверов, когда погоня кончилась, – а если бы ты погиб во время охоты, куда отправилась бы твоя душа?
– Как куда? Конечно, к доброму Богу.
– Но после молитвы ты вовсю ругал свою лошадь и произносил ужасные проклятия.
