Позавчера мы отправились сюда. Жена уложила шкуру с другими вещами на лошадь, которая везла покров палатки. Вечером, когда мы располагались лагерем на ночь, оказалось, что шкура исчезла. Все остальное, что жена уложила во вьюк, оказалось на месте, пропала только шкура скунса. Пока мы рассуждали, как это могло случиться, подъехал какой‐то юноша и швырнул нам злополучную шкуру. «Я нашел ее на тропе», – сказал он.
Ты видишь, у этой шкуры дурная магическая сила. Я говорил, что собираюсь подарить шкуру тебе, и вот дарю ее. Но я также предупредил, какое зло она причинила, и не буду осуждать тебя, если ты бросишь шкуру в огонь или как‐нибудь иначе с ней разделаешься. Прошу тебя только избавить нас от нее.
Конечно, я взял шкуру. Впоследствии она пошла на изготовление очень красивого мехового ковра: середину его занимала медвежья шкура, а кайму – шкуры шести скунсов.
Наутро, задолго до того как начали разбирать палатки, мы с Нэтаки уже сидели в седле и направлялись домой. Ночью было очень тепло. Вскоре после нашего отъезда из лагеря с севера задул слабый ветер, холодный и сырой, несший сильный запах горящей травы. Мы хорошо знали, что это означает: такой запах всегда предвещает бурю с севера.
– Делающий Холод близко, – сказала Нэтаки, – поспешим!
Оглянувшись, мы увидели, что холмы Суитграсс-Хиллс окутаны густым белым туманом, который разливается к югу с невероятной быстротой. Скоро нас настигло и окружило такое густое облако, что мы не могли видеть на сто ярдов вперед. Пот на лошадях моментально замерз, воздух наполнился мельчайшими частицами изморози. Уши щипало, и мы завязали их платками. Бесполезно было пытаться разглядеть дорогу к реке. Мы отпустили поводья и продолжали ехать. Домой мы вернулись еще до полудня. Ветер все усиливался, туман исчез, но вместо него повалил снег. Настала зима.
Вскоре начали поступать бизоньи шкуры первого сорта. У нас теперь было много дел; мы выменивали шкуры на товары и спиртное. При торговле мы пользовались для удобства медными марками; каждая марка заменяла доллар. Индеец, принесший шкуры бизона на продажу, важно входил в лавку; за ним следовала его жена или несколько жен, несших шкуры. Как правило, пока мы рассматривали шкуры и отсчитывали марки, глава семьи стоял в некотором отдалении, молчаливый и прямой, завернувшись в плащ или одеяло, частично закрывающее лицо.
Если индеец не нуждался в ружье или другой дорогой вещи, он обычно отдавал женам часть выручки, а остальное тратил сам, покупая то, что ему понравится: обязательно табак, а обычно и спиртное.
Когда начинало темнеть, торговля затихала. Большинство предпочитало менять меха и шкуры бизонов по утрам. Я не знал ни одного торговца, который не имел бы особых, пользующихся преимуществами друзей, и мы не составляли исключения из этого правила. Друзья эти, иногда по нескольку человек, приходили и сидели с нами по вечерам, курили и рассказывали разные истории. Мы с интересом слушали их байки и любопытные суждения о различных вещах.
Бывали дни, когда дул теплый чинук и нас прямо‐таки тянуло из форта в прерию. Нэтаки и я седлали лошадей и уезжали далеко-далеко; мы возвращались домой голодные и усталые, готовые сразу после ужина лечь и крепко спать всю долгую зимнюю ночь.
Как‐то в погожий день мы катались верхом и около двух или трех часов дня выехали к реке в пяти-шести милях от форта, после чего направились домой вниз по долине. Проезжая по тропе через тополевую рощу, мы встретили моего врага Олененка, который ехал за бобрами: к седлу у него было привязано несколько капканов. Проезжая мимо нас, он бросил игривый взгляд на Нэтаки, которая скакала впереди, и свирепо покосился на меня. Должен признаться, что я раза два пригнулся к седлу, делая вид, что поправляю ремень стремени, но в действительности тайком, из-под руки, посматривая назад. Я боялся Олененка и почувствовал облегчение, увидев, что он исчез за поворотом тропинки, ни разу, насколько я мог судить, не оглянувшись на нас.
Проехав через рощу, мы пересекли открытую низину и лесок за ней и оказались в широкой голой долине. Когда мы отъехали на 150–200 ярдов от последней рощи, позади нас грянул выстрел; слева от меня просвистела пуля и далеко впереди ударилась в землю, подняв пыль. Нэтаки вскрикнула, хлестнула лошадь и крикнула мне, чтобы я не отставал. Остальную часть пути до дома мы проделали очень быстро.
Когда раздался выстрел, я оглянулся и увидел редкое облачко дыма впереди ивовой заросли, но стрелка не было видно. Но это, конечно, был Олененок. Он сделал как раз то, что давно обещал: напал на меня сзади. Пытаться выманить его из рощи было бы безумием.
Нэтаки почти не могла говорить от ужаса и гнева. Я тоже сердился и поклялся, что убью Олененка при первой встрече. Ягода спокойно выслушал меня, но ничего не сказал; заговорил он только после ужина, когда все мы успокоились.
