– Видишь ли, – начал мой друг, – у этого типа в лагере есть влиятельные родственники, и хотя они отлично знают, что он заслуживает пули, они тем не менее обязаны будут мстить за его смерть.
– Так что же? Я должен сидеть и ждать, пока в один прекрасный день он меня не подстрелит из засады, как кролика?
– Нет, – ответил Ягода, – надо убить его, но обставить дело так, чтобы нас не заподозрили. Потерпи пока, и мы найдем способ, как это устроить.
С того дня Олененок больше не приезжал в форт. Если что‐нибудь бывало нужно, он посылал кого‐нибудь за покупкой. Когда мы с Нэтаки отправлялись на прогулку, то выезжали в прерию, избегая лощин и леса в долине. Иногда по вечерам мы с Ягодой пытались придумать какой‐нибудь способ раз и навсегда избавиться от моего врага, но ничего не выходило. Если бы я мог подстеречь его или выстрелить ему в спину, как он поступил со мной, то сделал бы это с радостью: с дьяволом следует бороться его же оружием.
Однажды в начале марта Олененок пропал из лагеря. Накануне утром он уехал с другими охотниками в прерию, на север от реки, чтобы настрелять дичи на мясо. Охотники потом разделились, но в конце дня некоторые из них видели, как Олененок свежевал бизона на холме. Ночью лошадь его вернулась и присоединилась к табуну; она была оседлана, поводья волочились по земле. Родственники Олененка отправились на поиски, продолжавшиеся несколько дней. Пропавшего нашли наконец далеко от туши бизона, которую он разрезал на куски, сняв с нее шкуру: Олененок лежал в лощине с проломленной головой. Жены и родственницы похоронили его, но не очень горевали по погибшему. Он обращался с женами жестоко, и они радовались, что избавились от злого мужа. Мясо убитого бизона Олененок тщательно разделал и приготовил к навьючиванию на лошадь. Индейцы сочли, что Олененок отъехал от разделанной туши, чтобы убить еще какое‐нибудь животное, и лошадь сбросила его или, может быть, упала вместе с седоком и лягнула его, пытаясь подняться.
Мы с Нэтаки обрадовались, узнав о его смерти. Жена услышала об этом первая, прибежала ко мне взволнованная, с горящими глазами, и крепко обняла.
– Радуйся! – кричала она. – Наш враг умер. Нашли его тело; мы можем теперь без страха ездить куда захотим.
Однажды вечером к нам в гости пришел мой старый друг, которого я называл здесь по-разному: то Медвежья Голова, то Скунс (он принял первое имя после удачного сражения). Он оставался у нас долго, когда все остальные уже ушли, и молча курил, чем‐то очень озабоченный. Мы с Ягодой оба заметили его задумчивость.
– Вероятно, ему нужно новое ружье, – предположил я, – а может, одеяло или новое платье для жены. Чего бы он ни хотел, я подарю ему это сам.
Нам уже хотелось спать. Ягода налил стопку и подал гостю.
– Ну-ка, – сказал он, – выкладывай, о чем задумался.
– Я убил его, – ответил Скунс. – Убил, отнес тело в лощину и там бросил.
Вот так известие! Мы сразу поняли, о ком он говорит: конечно, речь шла об Олененке. Мы оба ахнули и замолкли, ожидая продолжения.
– Я подъехал к тому месту, где он увязывал мясо, и слез с лошади, чтобы подтянуть подпругу. Мы стали разговаривать, и Олененок заявил, что стрелял в тебя. «Не знаю, – жаловался он, – как это я промахнулся, ведь целился тщательно. Но это еще не конец: скоро я убью белого, а его жена будет моей женой, хоть она меня и ненавидит». Услышав такое, я взбесился. «Убей его, – шептало мне что‐то, – убей, иначе он убьет твоего друга, который был так добр к тебе». Олененок стоял нагнувшись, увязывая последние куски мяса. Я поднял ружье и ударил врага прямо по макушке. Он упал вперед, и тень его отлетела. Я рад, что сделал это.
Скунс поднялся и собрался уходить.
– Друг, – сказал я, взяв его руку и крепко пожимая ее, – все мое – твое. Что тебе подарить?
– Ничего, – ответил он, – ничего. Я не беден. Но если когда‐нибудь окажусь в беде, то приду к тебе и попрошу помочь мне.
Он вышел. Мы заперли за ним дверь и заложили ее засовом.
– Будь я проклят, если когда‐нибудь слыхал, чтобы индеец сделал такое ради белого! – воскликнул Ягода. – Вот такого друга стоит иметь.
По понятным соображениям мы держали при себе все, что узнали, хотя мне стоило немалого труда удержаться от рассказа об этом. Только много лет спустя я наконец поведал историю смерти Олененка Нэтаки, а когда нашему другу действительно понадобилась помощь, он ее получил.
В ту зиму у нас работал Длинноволосый Джим, погонщик быков, мужчина лет сорока. Он отрастил волосы не меньше двух футов длиной; они спускались темными, очень красивыми крупными волнами на спину и плечи. В пути с обозом или работая на открытом воздухе на ветру Джим носил волосы заплетенными в косу, но в лагере просто схватывал их шелковой повязкой вокруг головы. Джим очень гордился своей шевелюрой, всегда тщательно мыл и расчесывал ее.
Джим, как он рассказывал, совершил несколько поездок в Санта-Фе и по трансконтинентальному пути, а в Монтану попал из Коринна. По его словам, он был отличный боксер и удачливый игрок, но эти преимущества сводились на нет тем обстоятельством, что ему ужасно не везло в любви.
