На языке завертелись варианты ответа, но я сдержался и дал себе время обдумать его. — Я совершаю паломничество к трем тиртхам по настоянию моего гуру, — произнес я после непродолжительной паузы. — Куда? — в свою очередь удивилась Майя. — Есть древняя легенда… — прокомментировал я словами Васудевы. — Ааа, — протянула она, очевидно решив, что это долгая история. — А кто твой гуру? — Васудева. — Василий? — вступила в разговор Тамара. — Чему он учит тебя, адвайте? А ведь когда был вайшнавом, боролся с имперсоналистами и последователями Шанкарачарьи. Я запнулся, опасаясь вступить на скользкую дорожку метафизических спекуляций. Меня выручил Лакшман, продекламировав: — Короче, Ом Намах Шивайя! Все едино!
Амрита вступила в диалог последней, продолжив мысль своей подруги: — А нам Калидас дал такую садхану! Он говорит — это специальная тантрическая техника, у меня уже, кажется, чакры начинают активизироваться. А ты когда-нибудь участвовал в майтхуне? — сверкнула она глазами в мою сторону. Я тщательно пытался уловить смысл в этом жонглировании санскритскими терминами и, признаюсь, мне это не всегда удавалось. Но на сей раз, моя догадка оказалась верной, и я предпочел прикинуться наивным, чтобы отвлечь внимание от краски, заливающей мое лицо. — Нет, а что это? — поинтересовался я нарочито небрежным тоном. — Ну, это тантрический секс, — откликнулась Амрита бесстрастно. — Ритуальное соитие, как называет это Калидас. — О, Бхагаван! — воскликнул я в сердцах.
Все засмеялись, но подавили хохот, заметив стоявшего в дверях кузнеца. Его фигура темнела на фоне лучей закатного солнца, и, казалось, он не спешил входить, тихо наблюдая за нами. Собравшиеся сложили ладони в намаскар-мудре, приветствуя хозяина, и потеснились, уступив ему место у стола. Иван Калидас, не мешкая, вошел внутрь и расположился по левую сторону от меня. Он был одет в черное, его лицо и руки были покрыты налетом сажи, а на скуластом выбритом черепе пробивалась жесткая щетина. Запястья и шея кузнеца синели узорами татуировок, но из-за воротника и длинных рукавов сложно было разобрать их детали. По комплекции его вид вызвал у меня ассоциацию с образом Кащея Бессмертного.
Некоторое время он сидел в молчании, напряженно всматриваясь в пламя свечи, а потом заговорил, пронизывая тишину хриплым басом: — Есть лишь один прямой путь познания вашей истинной сущности, если вы не собираетесь тратить будущие воплощения на накопление благой кармы. И на этом пути нет разграничений на условные категории добра и зла. Люди, которые забивают себе голову понятиями о правильном и неправильном просто ходят по кругу, накапливая самскары. Они могут изучать Веды и говорить об освобождении, но сами при этом, ни на шаг не могут приблизиться к цели. Я выбрал для себя путь необусловленной свободы, в этом моя садхана. Ахам брахмасми.
— Ахам брахмасми… — почти единовременно тихими голосами повторили за ним Амрита и Майя. Лакшман задумчиво постучал чиллумом по ладони, пытаясь извлечь из него остатки пепла. — Складно говоришь, тебе бы сатсанги устраивать, — обратилась к кузнецу Тамара, с умилением глядя на него прищуренными глазами. — А я вот к тебе человека привела, — кивнула она на меня. — Пора вывести его на путь истинный. — Да не вопрос, выведем, — ответил Калидас, даже не поворачивая головы в мою сторону. На меня нахлынула волна возмущения, под влиянием ганджи переходящая в легкую паранойю. В сознании возник порыв покинуть собрание, но я сдержал его и вместо этого заерзал на стуле. — Вы пирогов то отведайте, а то остыли уже, наверное, — ненавязчиво перевела тему Тамара. — А с чем пироги то у тебя, бабушка? — хриплым голосом поинтересовался кузнец. — С грибами? — С грибами, Вань, с грибами! — радостно отозвалась травница.
Вечер пролетел незаметно, и я остался на ночь в гостевом доме по соседству с ученицами Ивана Калидаса. В окно моей комнаты вкрадчиво заглядывала молодая луна, освещая статую Бхайравы, раскинувшего во все стороны свои паучьи руки. Меня окутывала сладостная дрема, и вскоре я погрузился в грезы, принесшие покой утомленному дневными перипетиями организму. Мой следующий день снова прошел на подворье. Это могло показаться странным, но после чаепития в канун Наваратри, вызвавшего во мне немало противоречивых чувств, я стал частым гостем Сварга Двара. Я был признателен тетушке Тамаре, которая сосватала меня к Калидасу, и ценил опыт общения с ним, поскольку таких личностей не часто можно было встретить на деревенских собраниях. Но в большей мере я придавал ценность каждой встрече с темноглазой Майей, пленившей мое сердце своим магнетическим очарованием.
