– Это верно, к сожалению. Но представьте себе настольные или стенные часы. Вы полагаете, стоит предлагать эту идею без патента, не опасаясь плагиата?
– Вам ведь придется покупать кварцевые часовые механизмы, верно? А они уже запатентованы. Не знаю точно, но мне думается, патент выдают только на уникальные механические устройства, в то время как графическое изображение защищается авторским правом.
– Вы ведь не юрист, правда? Они там, в ФБР, теперь, кажется, этого больше не требуют?
– У меня есть для вас предложение, – сказала Старлинг, открывая атташе-кейс.
Подошел Барни. Она снова закрыла атташе-кейс. Как она завидовала невероятному спокойствию этого огромного человека! По глазам видно было – он вовсе не дурак, более того, в их глубине светился недюжинный ум.
– Извините меня, пожалуйста, – сказал Барни. – Если вам придется сражаться с большим количеством бумаг, тут в шкафу есть небольшой рабочий стол вроде одинарной школьной парты, за ним у нас психоаналитики работают. Хотите?
«Буду выглядеть как школьница. Да или нет?»
– Мы могли бы поговорить сейчас, доктор Лектер?
Доктор поднял раскрытую ладонь в знак согласия.
– Да, Барни, спасибо, – поблагодарила Старлинг.
Теперь она сидела удобно, и Барни был достаточно далеко.
– Доктор Лектер, сенатор намеревается сделать вам замечательное предложение.
– Об этом буду судить я. Вам удалось так быстро переговорить с ней?
– Да. Она не стремится ничего утаить. Она предлагает сразу все, что в ее силах и возможностях. Так что торговаться не имеет смысла. Здесь все, что она может предложить.
Старлинг подняла от бумаг голову.
Доктор Лектер, убийца, на счету которого девять жизней, глядел на нее, собрав пальцы щепотью под носом. В глазах – беспредельный мрак ночи.
– Если вы поможете нам найти Буффало Билла вовремя и вернуть Кэтрин Мартин живой и невредимой, вы получаете следующее: перевод в больницу Управления по делам ветеранов в Онейда-парке, штат Нью-Йорк, в камеру с видом на лес, окружающий здание больницы. Усиленные меры безопасности остаются. К вам будут обращаться с просьбами давать заключения по письменным психологическим тестам некоторых обитателей федеральных больниц, хотя, скорее всего, не из одного с вами лечебного заведения. Заключения вы будете делать вслепую. Никаких имен. Вы получите доступ к книгам – в разумных пределах.
Старлинг подняла голову.
Молчание тоже может таить насмешку.
– И самое лучшее, самое замечательное: на одну неделю в год вы сможете уезжать из больницы вот сюда.
Она положила на поднос карту. Доктор Лектер не пошевелился. Поднос остался снаружи.
– Плум-Айленд, – продолжала она. – Каждый день вы сможете гулять по берегу или купаться в океане. Надзиратели будут на расстоянии в семьдесят метров. Но это будет спецчасть. Все.
– А если я откажусь?
– Может быть, тогда вам разрешат повесить здесь занавеси, как в кафе. Может, это скрасит вам жизнь. Нам нечем вам пригрозить, доктор Лектер. То, что я вам сейчас предложила, – единственная возможность для вас увидеть свет дня.
Она не смотрела на него, дабы не встречаться с ним взглядом, испытывать, чей упорнее. Она не хотела противоборства.
– Кэтрин Мартин сможет прийти ко мне и рассказать о своем похитителе, только о нем, если я захочу опубликовать такую работу? И только со мной одним, эксклюзивно?
– Да. Считайте, договор подписан.
– Откуда вы знаете? Кем подписан?
– Я сама ее приведу.
– Если она захочет.
– Придется сначала спросить у нее самой.
Он втянул поднос на свою сторону.
– Плум-Айленд. Тут говорится: «Плум-Айлендский федеральный центр по изучению заболеваний животных (исследование болезней полости рта, копыт и т. п.)». Это ведь ящур? Звучит прелестно.
– Это только в одной части острова. Там прекрасный пляж и приятные окрестности. А весной туда прилетают и строят гнезда крачки.
– Крачки. – Доктор Лектер вздохнул. Он слегка откинул голову и коснулся алым кончиком языка самого центра алой верхней губы. – Если мы хотим продолжить этот разговор, Клэрис, я должен иметь что-то на своем счету. Quid pro quo. Я сообщаю какие-то вещи вам, а вы – мне.
– Идет, – сказала Старлинг.
Ей пришлось прождать целую минуту, пока он произнес:
– Гусеница становится куколкой в коконе. Затем она выходит из своей потайной переодевальни и возникает перед нашим взором в прекрасном обличье имаго. Вы знаете, что такое имаго, Клэрис?
– Взрослое крылатое насекомое.
– А еще что?
Она отрицательно помотала головой.
– Это термин из почившей в бозе веры в психоанализ. Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом. Слово это означало восковое изображение – бюст предка, который древние римляне несли во время похоронной процессии… Даже флегматичный Крофорд должен увидеть некую символику в коконе насекомого.
– Ничего такого, на что можно было бы опереться, кроме перечня подписчиков на энтомологические журналы, чтобы проверить через латентный дескриптор, нет ли среди них известных нам лиц, совершивших преступления на сексуальной почве.
