За ней пришел Алонсо. Она шагала по коридору, прижав к груди свои записи и опустив голову. Пыталась удержать в памяти все, что услышала. Всем своим существом стремясь прочь отсюда, на свежий воздух, она даже не взглянула в сторону кабинета Чилтона, когда шла мимо.
В кабинете доктора Чилтона, пробиваясь сквозь щель под дверью, горел свет.
Упрятанные глубоко под землю от ржавой балтиморской зари, зашевелились обитатели отделения для особо опасных. Там, внизу, где никогда не наступала тьма, смятенные духом начинали день, словно устрицы в бочке, раскрывая раковины навстречу утраченному морскому приливу. Те божьи создания, что заснули, устав от рыданий, пробуждались теперь для новых слез; буйные прочищали глотки для новых воплей.
Доктор Ганнибал Лектер стоял недвижимый и прямой в конце коридора, лицом почти упираясь в стену. Словно старинные напольные часы, он был накрепко прибинтован широкими сетчатыми полотнищами к высокой спинке ручной тележки – такими пользуются перевозчики мебели. Под полотнищами на нем были смирительная рубашка и ножные путы. Хоккейная маска на лице пресекала возможные поползновения кусаться: эффект тот же, что и от намордника, зато дежурным не так мокро ее снимать.
За спиной доктора Лектера малорослый и сутулый санитар мыл камеру. Барни наблюдал за его работой – эти уборки проводились раз в три недели – и в то же время проверял, не пронесли ли что-нибудь в камеру контрабандой. Санитары обычно очень спешили – им казалось, что в камере Лектера витает некий странный и зловещий дух. После их ухода Барни все очень тщательно проверял. Проверял всё и вся, ничего не оставляя без внимания.
Барни имел особую привилегию быть личным надзирателем доктора Лектера, потому что Барни никогда не забывал, с кем он имеет дело. Два его помощника смотрели по телевизору записанный на пленку обзор хоккейных матчей.
Доктор Лектер развлекался, его феноменальная память в течение многих лет позволяла ему находить себе развлечения, стоило только захотеть. Ни страхи, ни стремление к добру не сковывали его мышление; так физика не смогла сковать мышление Мильтона[40]. В мыслях своих он свободен по-прежнему.
Его внутренний мир полон ярких красок и запахов, но почти лишен звуков. И в самом деле, сейчас ему пришлось напрячь слух, чтобы расслышать голос покойного Бенджамина Распая. Доктор Лектер размышлял о том, как он отдаст Джейма Гама Клэрис Старлинг; полезно поэтому было вспомнить Распая. Вот он, этот жирный флейтист, в последний день своей жизни, на врачебной кушетке в кабинете доктора Лектера. Он рассказывает своему психиатру о Джейме Гаме.
«В Сан-Франциско у Джейма Гама была комната в ночлежке: ничего более отвратительного и представить себе невозможно. Стены какого-то баклажанного цвета с психоделически[41] яркими и безвкусными нашлепками светящейся краски тут и там – следами пребывания в ней хиппи несколько лет назад; все старое, грязное, обветшалое.
Джейм – ну, вы знаете, это его имя, оно и в самом деле так записано в свидетельстве о рождении, оттуда он его взял и требует, чтобы его произносили «Джейм» – как Джеймс, только без «с», не то он прямо синеет от злости, хоть это и явная ошибка, в больнице ошиблись, когда записывали, ведь уже тогда нанимали работничков, чтоб подешевле, а они толком даже имя написать не могли. Сейчас тоже так, только еще хуже: жизнью рискуешь, отправляясь в больницу. Ну да ладно. Так вот, Джейм сидел на койке в этой ужасной комнате, голову на руки опустил, лицо в ладони спрятал: его уволили из антикварного магазина, где он работал, потому что он опять стал делать нехорошие вещи.
А я еще раньше говорил ему, что не потерплю такого его поведения, ну и, конечно, как раз тогда в мою жизнь вошел Клаус. Джейм, знаете ли, не по-настоящему голубой, это просто его в тюрьме научили. На самом деле он вообще никакой, вроде у него внутри совсем пусто – ничего нет, и он рвется эту пустоту заполнить хоть чем-нибудь и злится, что не выходит. Стоило ему войти в комнату, возникало такое чувство, что в комнате еще более пусто стало, чем до этого было. Я хочу сказать, он ведь своих деда с бабкой убил, когда ему всего двенадцать лет было; при такой непредсказуемости характера можно было бы ожидать, что он какая-никакая, но личность, верно ведь?
И вот вам – сидит без работы, опять сделал это с каким-то побирушкой несчастным. Я уехал. Он пошел на почту и забрал письма и посылки для своего бывшего хозяина в надежде, что сможет что-нибудь продать. И там была посылка из Малайзии или откуда-то еще с той стороны. Он ее открыл трясущимися от жадности руками, а там – чемодан с дохлыми бабочками, прямо так, россыпью.
