Молчание Шахерезады полностью

«Ты слышишь меня? Родится мертвым. Мы похороним его на церковном кладбище, а тебя мы больше никогда не увидим. Поняла меня? Ти comprends?[109]»

Но нет, ребенок цепляется за жизнь. Живая душа хочет жить. Пробивается своей маленькой головой из утробы матери наружу, толкается изо всех сил. Мама ведь, одурманенная опиумом, сама вытолкнуть не может!

Мелине нажимает девушке на живот, затем бежит к ее ногам.

У Элени, лежащей на ковре, между ног сочится темная липкая жидкость, а в памяти Мелине – озеро крови на белых простынях.

В одиночку ей не справиться. Помогите же, женщины!

Настоящее сменяет прошлое, видения того дня пропитываются ночным соленым воздухом набережной.

Ребенок этой крестьянки должен выжить.

А ребенок Эдит – родиться мертвым.

Женщины с набережной – и молодые, и пожилые – спешат повитухе на помощь. А в поместье Ламарков она была одна. О том, что Эдит находится в башне, не знал никто, Джульетта Ламарк сама носила дочери еду и воду, сама убирала за ней. Ради того чтобы сохранить все в тайне, она готова была потерпеть. Каким – то чудом ей удавалось делать все незаметно. А Эдит… Последние месяцы беременности Эдит провела лежа в постели, отчего ноги ее совсем ослабели.

– Боже мой! И мать, и ребенок сейчас умрут! – кричат женщины.

Нет, Эдит не умрет. Таков уговор. Умрет ребенок. Мать выживет.

«Я хочу, чтобы моя дочь осталась живой и невредимой. Слышишь меня, повитуха? Через неделю она встанет на ноги и вернется в свет. Ее позор навсегда останется в этой комнате. Никто, кроме нас, не должен об этом знать. А иначе…»

Джульетта встряхивает в руке бордовый мешочек. Внутри звенят золотые монеты.

«Иначе твои дочери попадут в постель к ненасытным людям Махмуда-аги. Слышишь меня, повитуха! Ну, что вытаращилась? Рукава засучила и действуй. Ты не один десяток лет работаешь, наверняка знаешь, как умирают дети при родах. Найди способ. Я буду ждать внизу».

Мелине подхватывает ребенка. Женщины крестятся и кричат наперебой:

– Эна коритси, эна коритси[110], Элени! У тебя дочь! Поздравляем! Ах, Панайия му! До чего же маленькая! Микрула ине[111].

Мелине кладет пищащий комочек на оголенную грудь матери. Та измученно улыбается. Ножниц, чтобы перерезать пуповину, не нашли. Ну, ничего, спешить некуда. Пуповина, пульсирующая, словно сердце, тянется от живота матери. Достаточно длинная, чтобы ребенок как раз достал до груди. Все-то Господь делает совершенным: вот и пуповину сделал ровно такой, чтобы можно было добраться до соска.

Печальные лица в толпе на миг светлеют. Беженцы, вынужденные оставить свои плодородные поля и могилы предков, собрались у ковра и разглядывают новорожденную кроху. Старухи улыбаются; мужчины смотрят на эту библейскую сцену издалека, вытянув шею, дым от их табака уносит ветер.

Набережную охватывает надежда.

Завтра Мана Эллас, их Греция-матушка, пришлет корабли и спасет детей своих!

Кто-то из парней достает из потертого кофра мандолину. Младенец присосался к материнской груди и перестал кричать. Люди в толпе, объединенные горькой участью, словно превращаются в одну большую семью. Все обнимаются. И никто не знает, что уже завтра на набережной их станет в два раза больше, а потом еще и еще больше, и все они окажутся на грани жизни и смерти. Но это будет потом, а сейчас они стоят, смотрят на темные воды моря, которое многие из них никогда прежде не видели, и, затаив дыхание, слушают сладкоголосую мандолину.