В ту ночь, когда она въезжала в Смирну на осле, небо точно так же укрывало город лиловым одеялом. Жаркая, влажная сентябрьская ночь! Было так жарко, что из Борковы до Смирны вместе с утренним ветром доносился аромат позднего жасмина.
Подняв голову, Мелине потянула носом воздух.
Подождите. Какой сегодня день недели?
Четверг.
А какое число?
И вдруг Мелине поняла, почему прошлое, долгие годы терзавшее ее совесть, именно сегодня взялось за нее с новой силой.
Сегодня та самая ночь. Ночь с шестого на седьмое сентября.
Если та бедная кроха выжила, то сегодня ей должно исполниться семнадцать.
Когда фаэтон с повитухой медленно подъезжал к пекарне Хайгухи-ханым, Эдит смотрела из окна своей спальни на сад в розовых лучах рассвета.
Вот и снова наступил этот день… Как бы ни была задурманена ее голова травками цыганки Ясемин, когда приходил этот день, она все помнила ясно. У ребенка, которого она потеряла, не успев и на руках подержать, не было даже своей могилки: как некрещеного, его похоронили в какой-то общей могиле в церковном саду. Эдит мало что помнила о тяжелых родах, прошедших для нее за завесой опиумного дурмана, но после них детей у нее больше не было. Каждый год в сентябре ее сердце охватывали боль от тоски по тому младенцу и злость на судьбу, лишившую ее радости материнства.
Окно гостиной выходило на улицу. По ней все так же шли вереницы крестьян с чемоданами, сумками и узелками. Некоторые женщины были в шароварах, кто-то шел в цветных платках, кто-то – в парандже, видимо, мусульманки. Почти все женщины с детьми (двумя, а то и больше!); дети держались за юбки, а самых маленьких матери несли на спине.
В саду у Эдит был разбит лагерь, и толпы крестьян, идущих к морю, увидев это, пытались прорваться внутрь. Но чугунную калитку с резными листьями Христо еще прошлым вечером запер на висячий замок. Вокруг выложенного камнями прудика, в который стекала вода из пасти декоративных львов, под фруктовыми деревьями и даже на цветочных клумбах – всюду, подстелив под себя покрывала и ковры, спали женщины, дети и старики.
Так было со вчерашнего дня. Когда Эдит проснулась утром и выглянула в окно, она не поверила своим глазам. По улице Васили нескончаемой рекой шли люди. Сначала ее опухшие глаза разглядели греческих солдат. Оружия почти ни у кого из них не было, головы низко опущены. Под рваными рубашками выпирали ребра. Раненые были замотаны окровавленными бинтами, некоторые не могли и шагу сделать без посторонней помощи. За горами, в анатолийских степях, греческая армия потерпела сокрушительное поражение, и выжившие пробирались к морю в надежде, что родина не оставит их.
Рядом
Солдаты, дети с круглыми от страха глазами, испуганные женщины в грязных юбках, старики и старухи… Навьюченные ослы, козы с бубенчиками на шеях, снующие в толпе собаки… И неправдоподобная тишина.
Глядя на солдат, Эдит думала: это все, что осталось от двухсоттысячной греческой армии? В ее окружении никто особо не переживал из-за этой войны. Какая война, какие тревоги, если можно по-прежнему наслаждаться жизнью в прекрасном городе, который в мягком осеннем свете становился еще красивее? Гуляя теплыми вечерами по набережной, сидя в кафе и пивных, все, конечно же, обсуждали войну, но о вероятности столь сокрушительного поражения никто и речи не заводил. Мы победим, а как иначе. Даже к новости о том, что армия Мустафы Кемаля приближается к Средиземному морю, горожане отнеслись беспечно, как будто это была очередная сплетня, не имеющая ничего общего с реальностью.
В греческих газетах были сплошь хорошие новости с фронта.
Отступление – это всего лишь стратегический ход.
В Афьоне одержана блистательная победа.
Греческая армия не остановится, пока не возьмет Стамбул.