Все вокруг напоминало ярмарку. Сновали уличные торговцы с подносами на голове, предлагавшие сладости, орехи и халву; иногда они отыскивали свободное местечко и, желая перевести дух, устраивали прилавок. Эдит заметила нескольких зеленщиков, которые вели своих ослов, нагруженных большими корзинами, сквозь бушующую толпу. Чуть дальше, перед «Кафе-де-Пари», она увидела еще двух своих служанок с бело-голубыми флагами в руках: они переглядывались с солдатами, смеясь и подталкивая друг друга локтями. Церковные колокола ни на секунду не смолкали, девушки и женщины осыпали цветами проходивших перед ними военных.
Зои пыталась перекричать двигавшийся мимо духовой оркестр:
– Ах,
Глядя на толпу, Эдит вдруг почувствовала себя одинокой и измотанной. Почему у нее никогда не получалось ощутить себя частью целого, почему ей трудно было присоединиться ко всеобщему веселью и радости? Все, чего ей сейчас хотелось, это вырваться из кишащей толпы и остаться наедине со своей тревогой, которая с каждой минутой нарастала.
Ухоженный сад вокруг Французской больницы под сенью гордых кипарисов виделся райским пристанищем вдали от всего этого гвалта, но как пробраться сквозь людской поток? Надо бы найти экипаж. Протискиваясь между громкоголосых подростков, армянок, крепко держащих за руки чернокосых дочерей, торговцев-зеленщиков с их неповоротливыми осликами, Эдит вышла на улицу Параллель, а оттуда – на улицу Френк, где все магазины и лавочки стояли с закрытыми ставнями. Вокруг не было ни одного экипажа. Может, все-таки стоит пойти в английское посольство, которое находилось поблизости, и попросить помощи у Авинаша?
Ровно в этот момент со стороны порта донесся грохот, и следом ухнул разрыв. Должно быть, снова приветственные залпы с кораблей… Но вдруг музыка и песни стихли, улицы наполнил непонятный тревожный гул. «В солдат стреляют, по нашим эвзонам открыли огонь!» – крикнула молодая женщина с ребенком в руках, бежавшая вверх по улице Ингилиз-Искелеси[49] навстречу Эдит.
Военные вытащили штыки и нырнули в охваченную паникой толпу. Кто-то крикнул: «Пулеметы!» – и люди неудержимой волной хлынули от набережной в город. Школьники плакали, пожилые женщины с розовым маслом в руках растерянно замерли, не зная, что делать, кто-то молил о помощи бегущих мимо, священники в черных рясах раскидывали руки, пытаясь успокоить толпу, но тщетно.
Бесцеремонно работая локтями, Эдит добралась до площади Фасула и там под чинарой увидела несколько экипажей. После долгих пререканий о цене один из извозчиков согласился довезти ее до Французской больницы. Пока они ехали по тряской мостовой, Эдит наблюдала, как обеспокоенные матери загоняют домой одетых в древнегреческие наряды детей, как мужчины закрывают ставни, запирают лавки. Перед лицеем Нотр-Дам-де-Сион турок-полицейский держал за руку мальчишку, который плакал и что-то бормотал.
Шум с набережной сюда почти не долетал. Больные, сидевшие на лавочках в тени огромных деревьев, тихо беседовали – похоже, они и не знали, что творится в городе. Больница, на крыше которой развевался французский флаг, казалось, была местом безопасным. Но и здесь спокойствие могло нарушиться.
Эдит взлетела по мраморным ступеням и остановилась у двери, чтобы немного успокоить дыхание. Палата бабушки Жозефины находилась на втором этаже. Джульетта стояла у окна, выходившего во двор, и пыталась разобрать, что написано на листке бумаги, который она держала на вытянутой руке, а Жозефина с кислым видом смотрела на дочь. На ее подбородке росли пучки жестких седых волос. Три месяца назад ее разбил паралич. Мозг тоже пострадал, и разговаривать она не могла, но правой рукой кое-как могла держать карандаш и желания свои пыталась излагать в письменном виде.
Голос Эдит прозвучал громче обычного. Кислое выражение бабушкиного лица сменилось и вовсе хмурым, а Джульетта, отчаявшись прочитать написанное, протянула листок дочери.
– Ей-богу, я уже и не знаю, чего она хочет, – сказала она вместо ответа. – Каракули с каждым днем становятся все более непонятными. Посмотри. Если разберешь, что ей нужно, попроси у медсестры Лиз, пусть принесет. Бабуля твоя с самого утра чем-то недовольна.
Эдит искоса взглянула на листок. Как и у всех женщин в семье, почерк бабушки Жозефины напоминал арабскую вязь. Ничего не разобрать, особенно теперь.
– Может, она хочет воды?