Ветер с моря внезапно усилился, стал поднимать и закручивать лежащие на мостовой листья и ветки. По лицу ударили первые капли, и в то же мгновение обрушился ливень. Зонтик Эдит вывернулся наизнанку. В доме напротив отворилось окно, и маленькая белая рука торопливо собрала белье с веревки. Нужно было где-то укрыться. Дождь хлестал с такой силой, что по улицам потекли маленькие речушки. Поток в середине улицы с каждой секундой набирал скорость, унося за собой все, что попадалось ему на пути.
Эдит вымокла до нитки. Она еще раз прокляла себя за то, что надела утром летние тканевые туфли. За угол, подгоняя ослика, свернул молочник. Вслед за ним она нырнула в маленькую улочку и спряталась под карнизом какого-то дома. Стояла, прислонившись к стене и опираясь о зонтик. Улочка была такая узкая, что карнизы домов соприкасались, закрывая небо. Вдруг откуда-то появился промокший пес. Увидев Эдит, он подбежал к ней и приветливо завилял коротким хвостом, как будто друга встретил, а потом прижался к ее ноге мокрым телом.
– Думаешь, я спасу тебя, глупенький? – произнесла Эдит, касаясь кончиками пальцев в белых перчатках рыжей шерсти. – Себя однажды я уже спасла…
К горлу поднимался горячий ком. Эдит закрыла глаза и позволила излиться слезами. Подобно дождевым потокам, что тащили по мостовой ветки и листья, слезы принесли воспоминания, которые она пыталась спрятать подальше.
Это была старая, очень старая рана, но сердце все еще ныло от тоски по неудавшейся любви. Слезы стекали по мокрым от дождя щекам, и морщинка между бровями, что так раздражала Джульетту, на мгновение разгладилась.
Рыжий уличный пес поднял к небу свои подведенные глаза и с недоверием уставился на тучи.
Шел дождь из лягушек.
В тот вечер, когда Сюмбюль единственный раз встретилась с Эдит, в доме на улице Бюльбюль – в саду этого дома меня найдут три года спустя, – дела шли кувырком, а нервы были натянуты.
Высадка греческой армии, перестрелка на набережной, погром лавок в том районе, дождь из лягушек – кроме этих причин была еще одна. В тот день в доме Хильми Рахми, где он сам не появлялся уже несколько лет, случилось еще кое-что. Когда много позднее Сюмбюль рассказывала мне об этом, она перескакивала с одного на другое, будто сон припоминала, и я уже сама расставила все части по порядку, собрав в единую картину.
Во время ее рассказа я кожей чувствовала страх. История – это не только слова. В любой истории присутствуют десятки и даже сотни деталей. Об этом знают лишь те, кто, подобно мне, не может говорить. Другие же думают лишь о том, что им надо высказаться, а слушать забывают. Да и себя они не слышат. А между тем скорость речи рассказчика, интонации его голоса, игра света и тени на его лице… в какие-то моменты он полностью забывает о вашем присутствии, в какие-то – смотрит вам прямо в глаза, и даже запах, исходящий от его кожи, – все это погружает в мир его истории. Бывает, когда вы слушаете кого-то, во рту вдруг появляется непонятный привкус, и это тоже имеет отношения к словам. В своей груди вы чувствуете то страх, то тревогу, то потаенную страсть. Вот так и со мной было.
В тот вечер, когда Эдит в своем восхитительном платье гранатового цвета появилась на улице Бюльбюль, в доме был еще один гость. Весьма молодой мужчина в феске – коротко подстриженные блестящие усы и буравящий взгляд зеленых глаз. Тевфик-бей, господин из Стамбула. Я-то, слушая, и слова не произнесла, но Сюмбюль все равно добавляла то и дело: «Ты не смотри, что он казался таким совершенством. Наверняка у него была какая-нибудь странность. У всех свои причуды. У всех. Кто знает, какие водились за ним?»
Не мучилась ли Сюмбюль желанием выведать в ту единственную ночь, что они все провели под одной крышей с красивым молодым мужчиной, эти присущие ему странности? В ту одинокую ночь, одну из многих, проведенных без мужа, который сражался в бесконечных войнах, не мечтала ли она прильнуть к этому незнакомцу, дыхание которого доносилось из комнаты на нижнем этаже? Почему бы и нет? Неужели не хотелось черкешенке в самом соку, к телу которой никто не прикасался с той ночи, когда она забеременела младшим сыном Доганом, прижаться к горячей груди? А как иначе объяснить тоску, что тлела в ее глазах на этих словах?
Или же?..
Или же я сама все это придумываю, чтобы оправдать собственный грех и успокоить совесть?
Или же я единственная, кто пробирается посреди ночи в спальню к мужчине – и ведь к какому мужчине! – чтобы он насытил мое изголодавшееся по ласке тело?
Этот голод вполне мог быть наследственным. Уж не будем забывать о том, как моя бабушка Джульетта прохладной летней ночью, когда все вокруг окутывал аромат жасмина, а с неба лился серебристый лунный свет, проскользнула в постель Николаса Димоса, спавшего в доме ее мужа. Или же о том, как моя мать Эдит, решительно отказываясь от брака, не отпускала от себя того смуглого индуса.
И все же… И все же не кажутся ли прегрешения этих женщин, которых я никогда не видела, чем-то совсем невинным по сравнению с грехом, совершенным мной?