Что же до Сюмбюль, то она сначала приняла Тевфика за одного из приятелей-младотурок своего деверя Хусейна. Неудивительно, ведь мужчина сам так и представился. Нет, конечно же, не младотурком, а другом Хусейна. В то время (шел тысяча девятьсот девятнадцатый год по европейскому календарю) никому бы уже не хватило духу назвать себя младотурком, ибо власть в разгромленной империи теперь принадлежала противникам младотурецкого движения. Когда за ужином, к которому, уступив настойчивости гостя, присоединились и женщины, Мюжгян поинтересовалась, откуда они с Хусейном знают друг друга, Тевфик-бей лишь сказал, что знакомство у них давнее, а его жесткое выражение лица, как по щелчку фокусника, сменилось обаятельной улыбкой, рассеявшей подозрения женщин.
Лишь много позже выяснилось, что Тевфик вовсе не был хорошим другом Хусейна, а был борцом за независимость, и муж Мюжгян познакомился с ним во время протестов рядом с парком Бахри-Баба. Хильми Рахми даже годы спустя винил в смерти брата этого Тевфик-бея и при каждой возможности выговаривал Сюмбюль за ту ночь, когда они пустили «первого встречного» под крышу своего дома.
Винил ли он Тевфика только в гибели брата, который вообще-то по собственной воле отправился на войну, или же его грызло иное сомнение? Не думал ли он, как и я, о тех желаниях и фантазиях, что запросто могли родиться в душе его жены, когда в доме спал чужой мужчина? Была ли его злость одеялом, плотно укутывавшим печаль из-за гибели брата, или же стала проявлением ревности?
Но откуда Сюмбюль было знать, что Тевфик – «первый встречный»? Если бы только я могла говорить, я бы непременно задала Хильми Рахми этот вопрос. Как бы там ни было, Хусейн встретил его в своем доме как султана, усадил в мужской половине за большой стол из грецкого ореха под люстрой из цветного хрусталя и даже, чтобы не обидеть гостя, согласился позвать к столу и женщин, раз он так желает. Словом, отнесся к нему как к родному. Кому бы пришло в голову, что этот учтивый господин был, по сути, незнакомцем, с которым Хусейн мимолетно пересекся тем самым вечером четырнадцатого мая, когда английские офицеры известили губернатора Иззет-пашу, что на следующий день власть в Смирне перейдет в руки греческой армии.
Солнце садилось, из-за гор поднимался оранжевый шар луны, а на холме рядом с еврейским кладбищем собралась огромная толпа жителей турецких районов, недовольных тем, что союзники отдали Измир Греции. Пришли все: молодежь и старики, мужчины и женщины, люди неграмотные и люди ученые, богачи и бедняки. Уличные торговцы в нашем квартале потом долго рассказывали о тех событиях: как жгли костры, как угощали детей кунжутной халвой и как до самого утра били барабаны.
Оказывается, там зарождалось народное движение: шла подготовка к тому, чтобы любое имеющееся в городе оружие – пушки, ружья, боеприпасы – переправить в Анатолию. Говорят, будто той же ночью турки ворвались в располагавшуюся в районе Конак тюрьму – средоточие зла – и выпустили всех заключенных. А этот самый Тевфик был одним из главарей.
О том, что Хусейн участвовал в протестах, Сюмбюль знала, но получалось, в тот вечер он отправился туда именно для того, чтобы найти на свою голову этого Тевфик-бея.
Хусейн зажег все лампы в мужской половине, и теперь она напоминала праздничную ярмарку. Отблески от хрустальном люстры играли в изумрудно-зеленых глазах красавца. Он непрестанно крутил свои усы, намазанные, очевидно, мускусным маслом. Сюмбюль украдкой рассматривала гостя, пока ела из медной посуды плов с бараниной, приготовленный нянькой Дильбер так, как готовят его в городе Менген, и, прислушиваясь к стуку дождя в окно, мысленно бранила своего мужа Хильми Рахми. Выяснилось, что телеграмма, пришедшая на прошлой неделе, была лишь уловкой, чтобы сбить с толку англичан. А домашние-то всю неделю скакали от радости. В телеграмме Хильми Рахми написал: «Моя дорогая супруга, в Стамбуле у меня осталось несколько последних вопросов, которые требуют нашего с офицерами решения. После – даст Бог, сразу в Измир». Но нет, вместо дома он отправился в Анатолию. Не волнуют его ни Сюмбюль, ни сыновья. Только и думает о какой-то там независимости, о какой-то там свободе. Как будто этого можно достичь войной! Догану уже пять исполнилось, а он отца еще и не видел. Значит, он, Хильми Рахми, будет пасти стадо сумасбродов, которых собирают под своим командованием османские генералы, и будет откуда-то издалека спасать Измир. А вот она, Сюмбюль, отдала бы Измир грекам и спасла бы лучше свою собственную семью, но мнения черкешенки родом из Филибе никто не спрашивал. А даже если бы кто и спросил, она бы, конечно, промолчала. Положение черкесов и так было шаткое. Поэтому ей пришлось проглотить все свое негодование и прикусить язык перед своим деверем, ставшим вдруг ярым патриотом.