К тому же он узнал, что в детстве Сюмбюль пришлось бежать из родного дома в Филибе[70], а когда болгары стали изгонять турок из города, пешком идти до самой Коньи[71]. Потом он даже выпытал у Хильми Рахми, что и мать-то Сюмбюль сошла с ума и нашла свой конец в горах. Когда до Коньи им оставалось уже немного, женщина оставила спящую дочку на постоялом дворе, сама же ушла и больше не вернулась. За Сюмбюль присматривала одна семья родом из Скопье, вместе с которой они шли из Филибе: те люди довели ее до Коньи и отдали жившим там дальним родственникам. А тело матери спустя год принесли к дверям их дома жандармы. Как сказали, долгие месяцы она жила в горах и стала дикой, как зверь. Любого, кто пытался приблизиться, кусала. Будто бы несколько мужчин связали ее однажды и хотели снасильничать, но она вцепилась одному из них зубами в шею и разорвала аорту. Когда Сюмбюль увидела мать в гусульхане, комнате для омовения, она не узнала ее. Полные груди опустели, круглый живот впал, волосы клочками прилипли к голове. Но главной причиной, почему на тот момент уже двенадцатилетняя девочка не узнала родную мать, был рот. Белые губы все сморщились и провалились внутрь – оказывается, местные, из страха, что укусит, повырывали ей все зубы.
Доктор с изумлением и нескрываемой радостью слушал все, что Хильми Рахми рассказывал о прошлом жены, и быстро-быстро записывал в свою тетрадь. Слушая Сюмбюль в башне – то есть не ее, а призрака, который повторял свою обычную историю, – он просматривал записи, кивал и бормотал что-то вроде:
А я… Принося узнице башни поднос с завтраком, помогая мыться в хаммаме, я теперь не смела смотреть ей в глаза. А все потому, что каждую ночь, едва сгущалась темнота, я покидала свою кровать и, не в силах совладать с собой, точно лунатик, шла в спальню в конце коридора, раздвигала белый полог и проскальзывала на благоухающие лавандой простыни в объятия ее опечаленного мужа.
В свете луны, сочившемся сквозь ставни, шелковая ночная рубашка, касающаяся моего обнаженного тела, жгла огнем. Связь между нами стара как мир. Я снова обнимала его за талию, как в ту проклятую ночь. Мы снова скакали верхом на коне, несущемся во весь опор. Только он один слышал мой голос.
А днем жизнь текла по-прежнему, словно и не было этих ночей.
Сюмбюль просила у меня бельевую веревку.
Не призрак, нет, – сама Сюмбюль. «Прошу тебя, Шахерезада, принеси мне из сарая толстую веревку», – молила она.
Но я продолжала заниматься своими делами, как будто не слыша ее. Затем голос Сюмбюль перенастраивался, как радио, на другую частоту. И снова та же история, с самого начала.
– Эй,
– Помолчи лучше,
Сидевшие на веслах Ставрос и Панделис подустали. Но Минас пропустил их слова мимо ушей. Он взял с собой мандолину и весь путь играл на ней, а Адриана пела. Нико, пристроившийся на дне лодки возле сетей, проворчал:
– Семь человек на крошечном суденышке – еще бы ему не перевернуться!
Незадолго до того из-за горы Ниф взошел огненный шар луны, и Эльпиника – они с Панайотой сидели рядышком на корме точно принцессы – воскликнула удивленно:
– Вы только посмотрите, до чего ж красивый закат!
Парни, услышав это, принялись подшучивать над ней, и бедняжка от стыда стала такого же цвета, что и поднимавшаяся луна.
– Скажи-ка, Эльпиника
Эльпиника, смотри, с этой стороны еще одно солнце. Оно тоже здесь же и садится, ха-ха-ха!
Хватит уже! Какие вы все противные! Чтобы я еще хоть раз с вами куда-то вечером отправилась? Да ни за что!
– А что, уже вечер? И луна, значит, есть? А я вот два солнца вижу, ха-ха-ха!