Когда призрак брал над ней верх, Сюмбюль говорила на превосходном французском – щебетала как птичка, с легким восточным акцентом, и слышала это не только я, но и все в доме. Знаменитый врач по нервным недугам, которого Хильми Рахми привез из самой Вены, узнав, что Сюмбюль в своем родном городе Филибе брала уроки французского, тут же постановил, что это один из симптомов. Постойте-ка, как он сказал? Что якобы, когда мозг больного перестает нормально функционировать, на свет выходят воспоминания, хранившиеся в подсознании, в том числе когда-то знакомые языки. К примеру, старики, выжившие из ума, вдруг начинают говорить на языке тех мест, где жили в детстве.
Услышав это, я покрепче сомкнула губы. А Хильми Рахми, получивший от доктора еще одно подтверждение, что его жена тронулась рассудком, с сигаретой во рту продолжал расстроенно ходить из стороны в сторону по библиотеке, где мы угощали гостя мятным ликером.
В моей голове роились вопросы. Если бы только могла, я бы спросила у доктора, как это Сюмбюль научилась в Филибе тому французскому, на котором говорили католики, жившие в Смирне? Самый большой недостаток немоты – невозможность получить ответы на терзающие тебя вопросы. Все равно что потянуться к чьим-то губам и не получить желаемого поцелуя. Но я не должна была привлекать к себе внимания доктора. Он и так с пристрастием расспрашивал Хильми Рахми обо мне, как будто его позвали в Измир, чтобы разгадать мою загадку. Уж каких только вопросов он не задавал. Маленькая госпожа от рождения немая или же от потрясения какого вдруг дар речи потеряла? Со слухом проблем не было? Раны или порезы на языке? А с познавательными способностями все в порядке? А не знает ли господин Хильми Рахми, какой ее родной язык? Между собой они разговаривали на французском, и стоило только доктору заметить, что я их понимаю, интерес его возрос стократно, он непременно желал знать, сколько мне было лет, когда я выучила французский. Крайне любопытно, сказал он, даже без способности к говорению мозг может понимать язык.
Хотела бы я ему напомнить, что и дети начинают понимать речь задолго до того, как произнесут первое слово. Но в то время всех, у кого одно только имя было из другого языка, пусть они и не говорили на нем, выдворяли из страны, выгоняли из родных домов и деревень, где они жили две тысячи лет, вынуждали оставить скот и могилы предков. Поэтому я лишь прикусила язык, с которым на деле-то все было в порядке, и промолчала.
Призрак всегда рассказывал одну и ту же историю. Голос у него был нервный и резкий, и он неизменно делал акценты и паузы на одних и тех же местах, поэтому со временем, стоило только Сюмбюль заговорить на французском, мне стало представляться, будто это отец заводит граммофон.
«В день, когда дочка сошла с корабля на берег, в порту стояло так много судов, что сквозь лес мачт не проглядывала даже синева воды. Одни лишь мачты да трубы пароходов – ничего другого с палубы не увидать! Все жаловались: как же так, входить в такой прекрасный город, не видя его, на ощупь, точно слепые?
Дильбер всегда спрашивала:
– Шахерезада, дорогая, что она там говорит-то, прошу, скажи нам. Из-за чего же она так безумствует?
Я лишь разводила руками. Откуда ж мне знать?
Возможно, предупреди мы Хильми Рахми обо всем заранее, бедолага не пришел бы в такой ужас, когда увидел вместо своей чудесной доброй жены госпожу-европейку с вечно раздраженным выражением лица, и не пошел бы на такой предательский шаг: запереть ее в башне особняка.
Но мы до этого не додумались.
Минули месяцы.
Когда дошло до того, что Сюмбюль заговорила чужим голосом в присутствии гостей, дело приняло серьезный оборот. В те дни в наш дом часто приходили какие-то люди. Хильми Рахми встречался с ними в библиотеке, ставни в которой обычно держал закрытыми. Оттуда доносились тихие голоса и слышалось шуршание бумаг – мужчины часами что-то обсуждали, кто знает, может, продумывали какой-то тайный план.
– Важные люди, – шептала Дильбер на кухне, заворачивая пирожки-бёреки. – Чтоб ты знала, среди них даже депутаты есть. Посмотри, они все в шляпах. Уж не знаю, каким делом занят наш дорогой Хильми Рахми, но да хранит его Аллах.
К тому времени ношение шляп стало для депутатов обязательным.
Вот в то время как раз и прибыл этот доктор из Вены. Однажды мужчины, как обычно, тихо обсуждали что-то в библиотеке, и вдруг туда вошла хохочущая Сюмбюль в лиловом шелковом платье, с бокалом хереса в руках. Щебеча по-французски, она подошла к одному из гостей и протянула свободную руку для поцелуя.