Он недоумевал, почему Панайота не обрадовалась этой новости, почему не восхитилась, почему не говорит, как она им гордится. Он снова обнял ее за талию и попытался притянуть поближе. Но девушка, такая же недвижимая, как валун под ними, сидела опустив голову и внимательно рассматривала свои ботиночки с белыми шнурками.
Как только к ней вернулся дар речи, она спросила полушепотом:
– Когда?
– Завтра отправляемся. Сначала в Манису.
Он провел рукой по смазанным мускусным маслом волосам, подергал подтяжки, черными полосами пересекавшие рубашку, и, не выдержав давящего молчания, произнес:
– Скоро,
Но Панайота его словно не слышала.
– Так ты ведь по возрасту не проходишь.
Ставрос гордо улыбнулся:
– А я сказал, что мне восемнадцать уже в конце лета будет. Я уже два месяца хожу на подготовку дважды в день. Офицер, приезжавший с проверкой посмотреть на добровольцев, остался очень мной доволен.
Он повернулся и заглянул Панайоте в глаза. Его вечно сведенные брови разошлись, а лицо, лишившись обычного сурового выражения, сделалось как у ребенка. Он потянулся было поцеловать девушку в щеку, но та выскользнула из его объятий, как рыбка, и спрыгнула на песок.
– О чем ты говоришь,
Ставрос изумленно покачал головой. У всех их друзей только и разговоров что об этой мечте о Великой Греции, которая вот-вот осуществится, а с Панайотой что не так? Ну конечно, это же дочка бакалейщика Акиса. Ставрос до сих пор помнил, как в прошлом году тот распек его и других мальчишек посреди площади, когда они прибежали с радостной вестью о приближении греческой армии. Кроме того, рассказывали, будто отец Акиса, то есть дед Панайоты, в то время, когда они с семьей перебрались из Кайсери в Чешме, по-гречески не знал ни слова. Поговаривали даже, что и сам Акис-то греческий выучил, только когда пошел в школу в Чешме. Семья Акиса была из тех греков, которых еще называют
– И докуда же они хотят добраться с этой своей войной по освобождению народов? Вот отправят тебя в
Он склонил голову в раздумье, как будто такая мысль раньше его не посещала.
– Все, что только потребуется для Великой Греции, все сделаю.
– Подумать только!
Панайота стояла на песке, руки в боки, и смотрела на него как будто с насмешкой. Лицо его горело от злости, но голос оставался спокойным.
– Панайота, ты не понимаешь. Мы обязаны обезопасить наши границы.
Ставрос так и продолжал сидеть, длинные руки и ноги делали его похожим на осьминога, облепившего своими щупальцами небольшой валун. Он сжал кулаки. Да, вот уж не повезло так не повезло! Он-то надеялся получить от девушки поцелуй на прощание. Чтобы было про что сладко вспоминать на фронте. И думал ведь даже, что, если посчастливится, останется на его ладонях горящее ощущение от прикосновений к ее нежной коже. А даже если и нет, то хватило бы ему до самой победы воспоминаний о вкусе ее вишневых губ. Но все пошло этой чудесной ночью не так, как он надеялся. Понятно, что не видать ему сегодня ни груди ее, ни губ, – отправится он на фронт ни с чем. Он с досадой оглянулся вокруг. На берегу никого уже не осталось.
Поняв, что продолжать он не собирается, Панайота заговорила сама, и громче, чем прежде:
– Что хорошего нам от этой греческой армии? Разве мы просили их сюда приходить? Жили себе спокойно. И жаловаться не на что было. И что же, вот они здесь, так разве они нас спасли? Ты посмотри, что теперь творится! Фонари не горят, мусор не собирают. Город в грязи тонет. Мусорщиками берут теперь даже женщин. Улицы заполонили приезжие, цыгане да всякое отребье. Вот этого вы хотите?
Ставрос почувствовал, что огнем горят не только лицо и уши, но и пах. Еще чуть-чуть – и он не выдержит.
– Панайота,
Дальше по заливу, на Кордоне, пускали фейерверки, россыпь голубых, красных, золотых вспышек освещала небо над Айя-Триадой, на волнах покачивались плывучие фонарики со свечками внутри, называемые