Луна лила свой свет на темные воды залива, Катина дремала на балконе, ожидая возвращения дочери. И хорошо, что дремала, а не то увидела бы, как ее драгоценная девочка, над которой она так тряслась, бредет через площадь, неуклюже расставив ноги, как недавно прошедшие обрезание мальчики, и растревожилась бы. Не спи она, заметила бы, что розовые ленточки, десятками которых она собственноручно усмиряла сегодня непокорные черные локоны Панайоты, развязались, а многие и вовсе потерялись. По странной походке дочери она бы догадалась, что у той под тафтовой юбкой ничего больше и нет, но чего ей никогда было не узнать, так это того, что испачканное в крови белье Панайота, улучив момент, выбросила с лодки в темное море.
Не спи она, увидела бы, как Панайота, даже не попрощавшись с проводившим ее до площади Ставросом, завернула на улицу Менекше и заплакала, прислонившись к стене дома напротив, как при виде подбежавшего к ней Мухтара на лице ее, по которому стекали дорожки слез, на мгновение появилась улыбка, и, быть может, в тот момент Катина заметила бы поразительное сходство между дочерью и той европейкой, что прошлой весной точно так же плакала, прислонившись к той же самой стене.
Однако Катина Ягджиоглу дремала, лежа на диване на балконе, и ничего этого не видела.
Не знала она и того, что тот поезд на Афьон, печальный гудок которого слышала, когда на следующий день, проснувшись на рассвете, шла на набережную в пекарню Закаса, чтобы купить дочке лепешку катмер на завтрак, увозил Ставроса прочь из этого пропахшего розами города, увозил навеки. Лишь, сама не зная зачем, прочитала молитву, смотря на холмы, отливавшие зеленью под свежими, яркими лучами первого летнего солнца.
Сквозь открытые окна поезда, все скорее уносившегося в сторону гор, внутрь залетали золотистые пылинки, а ехавшие в вагонах третьего класса молодые парни ерзали на деревянных сиденьях, охваченные Великой идеей, от которой закипала кровь. А Панайота, с забившимся от пролитых слез носом, ворочалась на своей узенькой кровати, – ей больше незачем было просыпаться. На ярмарке в Айя-Триаде она потеряла не только Ставроса – она потеряла ту любовь из легких прикосновений. Зажмурившись, она отвернулась к стене.
– Эдит-ханым готовы? Я заходить не буду. Будь добр, Христо, сообщи ей, что я пришел.
Управляющий Христо, со своей обычной степенностью и ничего не выражающим лицом, по которому ни за что не прочесть, о чем он сейчас думает, проводил Авинаша Пиллаи в ярко освещенную прихожую и скрылся за лестницей. Авинаш осмотрел со всех сторон зеркало в позолоченной оправе, вешалку и даже стоявшую у двери подставку для зонтов – он искал щетку для одежды. Хотя от самой мечети Хатуние он ехал сюда в закрытой карете, его голова, волосы и только что сошедшая с болванки фетровая шляпа с атласной лентой все равно успели покрыться городской пылью. Ничего не найдя, он отряхнул плечи рукой и вынул из кармана фрака часы на цепочке.
Уже без пяти семь. Опаздывают. Авинаш нахмурился.
Он договорился, чтобы их отвезли на одной из принадлежавших консульству машин, но зимой да по плохой дороге до Борновы им добираться никак не меньше часа. Между тем гостей новогоднего торжества в особняке Томас-Куков просили быть в восемь часов. В девять уже начнут подавать угощения.
Она что же, назло ему это делает?
Он посмотрелся в зеркало: поправил шляпу и бархатный шейный платок, сочетавшийся с лацканами его зеленого фрака, стряхнул прилипшие к фалдам пылинки, пригладил свеженапомаженные усы. На этом новогоднем балу соберутся все самые важные персоны Смирны: и коммерсанты-левантийцы, и европейцы, и высокопоставленные офицеры, и богачи из местных, – Авинаш никак не мог себе позволить прибыть на такое мероприятие с опозданием. Он вообще старался никуда не опаздывать, а вот Эдит его стремление к пунктуальности уважать не желала.
Оставив шляпу на комоде, он пересек прихожую и в три шага оказался у двери в гостиную, где и столкнулся нос к носу с управляющим.
– Христо, скажи на милость, в чем дело.
Голос его прозвучал неожиданно громко. Значит, он напряжен сильнее, чем думал. Прикрыв рот рукой, Авинаш откашлялся. Управляющий придержал для него дверь. А после, когда индус спешно вошел, аккуратно ее прикрыл.
Люстра не горела, и в тусклом свете керосиновых ламп гостиную окутывала какая-то тоска. Было, как всегда, не прибрано. Каждый раз, когда он заходил в эту комнату, его не покидала мысль, что Эдит слишком уж распустила своих слуг. На столике у окна стоял забытый чайный поднос, валялись крошки печенья, а на паркете белели пятна пролитого молока. На одном из обитых синим бархатом кресел лежала груда книг. За Эдит водилась привычка приносить сюда книги из библиотеки, чтобы почитать, да так и складывать их здесь. Под креслом виднелась хрустальная пепельница, полная наполовину выкуренных сигарет. Исходивший от окурков запах смешивался с висевшим в воздухе гашишным дымом и запахом высохшей кофейной гущи из оставленной в каком-то углу чашки.
У Авинаша защипало в его чувствительном носу.