Как же так? Мы же вместе убирали комнату, прежде чем сделать Сюмбюль ее узницей. Чтобы, снова оказавшись под властью призрака, она, не дай боже, не навредила себе или кому-то из нас, мы унесли веревки, ножи и все острое, не оставили даже спичек. Сосуды с водой, к которым снизу были приделаны крошечные латунные краники, Хильми Рахми закрыл сверху досками, на случай если ей вздумается утопиться. Шелковые платки и те приказал собрать, а то, мол, свяжет один с другим да повесится. По этой же причине на ее выкрашенной розовой краской кровати не было простыней и спала она на голом матрасе. С наступлением вечера я поднималась в башню и сама зажигала длинной лучиной прикрепленный к потолку светильник. Висел он высоко, и Сюмбюль было его не достать. Правда, встань она на стопку книг, она бы дотянулась, но, в отличие от того доктора по нервным недугам, я совершенно не верила, что бедняжка может надумать спалить дом.
– Боже, откуда она только взяла этот пояс?
Я прислушалась, ища в голосе Хильми Рахми хоть малейший намек на то, что он подозревает меня. Но никакого намека не было. До чего же все-таки мужчины, по сравнению с женщинами, бывают иногда невинными и простодушными, как дети. Только как в таком случае объяснить, что все то зло, свидетелем которого я была, исходило всегда от мужчин? Как же так получается, что вот эти самые мужчины, которые настолько невинны, что не в силах разгадать женские уловки, оказываются виноватыми в стольких зверствах?
– Видимо, мы забыли проверить карман ее халата.
Обрезав пояс, мы сняли крепкое, дородное тело Сюмбюль, которое теперь лежало у нас на коленях, но с балки так и свисал завязанный узлом обрывок шелковой ткани. Неужели вот эта тонкая лента и лишила ее жизни? Я не могла в это поверить. Как же хрупок человек, и как легко настигает его смерть!
Но, конечно же, не у всех сердце и ум были такими же чистыми, как у Хильми Рахми. Не успели мы похоронить Сюмбюль, как про меня уже поползли слухи; я закрылась в башне, но грязные шепотки собравшейся в нашем особняке толпы долетали и дотуда. Да, это правда. Я действительно каждую ночь проводила в постели мужа Сюмбюль. Каждую ночь я с нетерпением ждала, как его тонкие длинные пальцы коснутся моей кожи, как все те человеческие чувства, которые он всегда подавлял, найдут-таки выход, проникая не только в мое тело, но и в душу. Теперь, когда я уже старуха, скрывать это все нет нужды.
Когда мы занимались любовью, пот на наших сливавшихся воедино телах смешивался, и запах его, с нотками роз и благовоний, повисал, как облако, над спальней; мы не произносили ни звука вслух, но на вершине наслаждения слова, стоны и крики взрывались внутри нас яркими искрами. И тогда Хильми Рахми, не в силах удержаться, шептал мне на ухо о своей любви, вот только не знаю, предназначались ли эти слова мне, Сюмбюль или какой-то другой женщине. Уткнувшись своим пахнущим табаком лицом мне в шею, прижавшись сохранившими привкус выпитого ракы губами к моему уху, он все нашептывал мне что-то, и слушать его для меня было даже приятнее, чем плыть в реке темного, сладкого удовольствия, о существовании которой в себе я прежде и не догадывалась.
Однако, вопреки утверждениям острых на язык сплетников, все это вовсе не означает, что я собственными руками помогла Сюмбюль, которую любила, как старшую сестру, умереть.
В то утро, когда я обнаружила ее свисающее с потолка бездыханное тело, прежде чем подняться в башню, я взглянула на себя в зеркало: лицо мое было бледное и заострившееся, а глаза
Пока я собирала для Сюмбюль завтрак, мне пришлось пять, а то и шесть раз сбегать в чулан, потому что я постоянно что-то забывала, но вот наконец все на подносе: и мед, и сливки каймак, и вымоченные в виноградном уксусе оливки.
Обуревавшие мою душу чувства были для меня странны, и временами мне даже казалось, что волнение и счастье, охватывавшие меня, передадутся и Сюмбюль, разгонят ее печаль. Я забывала, что мужчина, к чьей груди я тайком льнула по ночам, приходится ей не кем иным, как мужем. А забывала я об этом потому, что мужем Сюмбюль был полковник Хильми Рахми, красивый, вечно хмурый и отстраненный, – его я видела только днем. А в утренних сумерках совсем другой мужчина касался своими длинными тонкими пальцами моих самых чувствительных точек, совсем другой мужчина шептал мне на ухо: «Ты моя единственная, моя драгоценная, моя настоящая любовь».