Миновав стоявшие экипажи, мы вошли – Хильми Рахми впереди, я следом за ним – в широкие двери вокзала. Так же, как и на площади, внутри царили порядок и спокойствие. Сквозь расположенные под потолком витражные окна проникали синие, красные, зеленые лучи и играли в висевших на стенах зеркалах; деревянные скамьи в зале ожидания в чинной тишине ожидали пассажиров. Хильми Рахми опустился на одну из них. Я села рядом. Сложила руки на коленях. Если бы не огромные круглолицые часы на стене, я бы решила, что мы не на вокзале, а в церкви.
– Как все вмиг переменилось. Это было сердце города, а теперь оно замерло. Ни звука, ни дыхания, как будто все исчезло. А ведь когда мы с Сюмбюль только-только приехали, здесь везде кипела жизнь. Разодетые прекрасные дамы, опрятные господа, дети с хитрыми блестящими глазками.
Хильми Рахми сидел в своем мятом костюме, опершись локтями на колени и спрятав лицо в ладонях. Все это напоминало мне покаяние. Говорил он шепотом, так тихо, что пришлось тоже наклониться, чтобы расслышать.
– И был здесь начальник вокзала, Янакос-эфенди. Ты бы только видела его форму! До чего нарядная. Громко он никогда не разговаривал – это он у англичан перенял. Крупный мужчина с пышными черными усами. И с такими же пышными черными бровями. Даже его мощные руки, которыми он придерживал дверь, были покрыты длинными толстыми волосками. И ростом поболее двух метров.
Подняв голову, он посмотрел на потолок, где висела хрустальная люстра, и улыбнулся, открывая ровные зубы. С перрона донесся крик проводника. Вот-вот должен был отправиться поезд на Буджу. Вокруг не было ни единого пассажира.
– Он писал стихи. Его даже напечатали в какой-то местной газете. Когда Сюмбюль об этом услышала, она невольно рассмеялась. Да что уж там, она ведь была еще совсем ребенком. А Янакос-эфенди и сам-то в это поверить не мог. Поэтому всегда носил в кармане формы сложенную вчетверо страницу из той самой газеты. Написано там было по-гречески, и мы бы ни слова не поняли, но он все равно вытащил эту страницу и показал нам. Сюмбюль-то сразу и покраснела как помидор. В первые годы она все время чего-то стеснялась и стыдилась. Но после рождения Дженгиза это прошло: попривыкла, видимо, и стала спокойнее. А потом… Боже, за что нам эти муки?
Он снова опустил голову и уставился взглядом в пол, выложенный изящной мозаикой. Белые и лиловые звезды, цветы, круги… Шепот его становился все тише.
– Я накоса-эфенди схватили и объявили военнопленным. В те дни мы всех хватали. Всех мужчин-немусульман, оставшихся в городе. Связывали им руки и прогоняли толпой через город в назидание другим. А потом их всех вели в район Дегирмендагы и расстреливали. Когда я узнал о том, что Янакоса-эфенди тоже схватили, было уже слишком поздно. А ведь он, несчастный, даже и в войне не участвовал. Все это время работал здесь на своих начальников-англичан. Так его и увели в той нарядной форме и со сложенной страницей в кармане. Да и узнай я об этом вовремя, смог бы я его спасти? Много людей тогда погибло, очень много. Некоторые умоляли пощадить, мол, не стреляйте, я не православный, я католик. А наши солдаты лишь смеялись, мол, гяур он и есть гяур, и жали на спусковой крючок. Война, Шахерезада, она не такая, как ты себе представляешь, это самый страшный кошмар, от которого человеку становится стыдно называться человеком. Да убережет Аллах от этой беды всех, даже врагов.
Тяжелые мысли о прошлом темной завесой отгородили Хильми Рахми от настоящего. Он не заметил, что меня бросило в дрожь. Кровь отлила от рук и ног. По всему телу выступили капельки пота. Я попыталась расстегнуть свою гранатового цвета накидку, которую неизвестно для чего надела в такую жару. Не получилось. Наконец я смогла протянуть руку и коснуться Хильми Рахми, прося помощи. Попробовала было встать, но ноги не держали меня, и колени не желали выпрямляться. Висевшие на стене часы бешено кружились вокруг меня, отражавшиеся от зеркал лучи смешивались с мозаичными звездами. Я уже оседала на пол, но тут, как в старом сне, меня подхватили сильные руки Хильми Рахми.
Проснулась я уже в своей комнате. И после этого я поклялась, что впредь не сделаю ни единого шага за порог этого дома.
– Ты только посмотри, что творится-то, а? – проворчала Мюжгян сидевшей рядом с ней Сюмбюль.
Они вместе раскатывали тесто на просторной кухне в особняке Томас-Куков, напоминавшей пчелиный улей, где непрестанно кипела работа. За рядами столов женщины всех возрастов, наклонив свои покрытые разного цвета платками головы, готовили блюда на любой вкус; их умелые пальцы знали свое дело и без остановки закручивали тесто, раскладывали мясо, заворачивали зеленые листья. А главный повар, родом из Италии, ходил меж столами, контролировал работу и раздавал указания на всех языках, бывших в ходу в то время в Смирне. Молодые мужчины забирали уставленные закусками подносы и уносили в зал, полный гостей.