Вырывается. Буквально ощущает, как все тело вздрагивает от тянущего чувства внизу живота. Тяжело дышит, лежа на спине, продавливая диван в сарайчике старушки. Влажной ладонью касается потного лба, заставляет себя сжать и разжать пальцы, что странным образом не прекращают дрожать. С громким выдохом вытирает руками лицо, пытаясь полностью вернуться в реальность, отодвинув сон на задний план сознания.
Сон. Чертов… Сон.
Взгляд начинает метаться по помещению, погруженному в полумрак раннего утра. Дышит. Тяжело и активно. Прижимает ладони ко лбу, хмуро уставившись в потолок:
— Блять.
***
Иногда бывает тяжело принять правду. Особенно, если ты на протяжении жизни обманом заставляешь самого себя отрицать реальность. И вместе с собой ты укутываешь в ложь остальных. Больше и больше людей, вера которых заряжает твое вранье, отчего ты увеличиваешь, усиливаешь её, глотаешь и захлебываешься.
Рано или поздно ложь сама ударит по тебе. Никакое вранье не останется тайной. И чаще всего сами распространители и создатели лжи первыми не выдерживают давления. Перед тем, как обмануть, подумайте о последствиях. Я тогда не думала. И свою ложь впервые я направила именно на себя. Уверишь себя — уверишь остальных. Ложь тогда станет правдой, когда ты сам начнешь ею жить, уже со временем позабыв, где именно была проложена грань. А грань — это важно. Но она теряется. И пропадаешь настоящий ты, настоящие воспоминания путаются с лживыми.
Я солгала. Самая крупная ложь. Самая сильная. Самая первая. Самая едкая, прижившееся, корнями вросшая внутрь моей груди. В первую очередь, это был страх. Это была паника. Я не знала, что мне делать, боялась сойти с ума. Бредила. И мне нужно было спасти себя. Так и родилась эта ложь. Ложь, заставляющая меня молчать. Но сложность была в том, что все остальные знали правду, и жить на двух гранях было тяжело, поэтому я ломалась. И именно мои эмоциональные всплески, моя агрессия заставила всех верить в ложь. Да, я агрессивна. Но моя злость — это самозащита. Эта стена, скрывающая грех. И если кто-то попробует раскрыть мою ложь, мое внутреннее «я» немедленно отреагирует.
Так произошло с Лили Роуз. Она не хотела, я знаю, но меня поразил страх в ту секунду, когда она сказала правду. Мою правду. И сейчас она так же верит в мою ложь, потому что вынуждена.
Стою у зеркала в ванной комнате дома Фарджа. Стою и смотрю на себя. Знаете, обычно я равнодушна к своему виду, но сейчас я по-особенному отвратительна себе. Нет, дело даже не в моем виде, не в этой привычной усталости. Дело в моих глазах. Во взгляде. Я четко вижу это — упадок сил от давления. Мои слуховые и зрительные галлюцинации. С каждым годом они все сильнее, все ярче. Их влияние ощущается.
Пальцами касаюсь щек, скользя к шее. Эти неприятные на вид бордового оттенка опухшие веки. Болезненный вид. Кажется, у меня жар. Прижимаю ладонь ко лбу. Горячо. В горле пожар, голос осип, голова болит, глаза горят, нос заложен. Опускаю руки, выдыхая. Я слишком ослабла за период этого времени. Я уже не та Мэй Харпер. Не та стерва, которой было глубоко на все плевать. Девушка, смотрящая на меня через зеркало, — это смесь эмоций. И главное чувство — усталость, бессилие. Моя ложь не может существовать без моих психологических сил. Мне будет крайне тяжело защищать её. Рухнет ложь — рухнет построенная на ней жизнь.
Касаюсь живота. Ещё подташнивает. Мне необходимо принять лекарства.
Медленно, хромая на одну ногу, выхожу в прохладный коридор. Тишина — вакуум вокруг моей тяжелой головы. Уши плохо слышат. Иду вперед, невольно заглядывая в комнату Мэрри-Джейн. Бледная старушка лежит на спине. Сморщенные, тонкие руки уложены на животе. Дышит. Я меняю направление, решая проверить её давление и пульс, но пол скрипит под ногами, поэтому старушка приоткрывает светлые глаза. Я растираю ладони, стараясь как-то согреть себя, и подхожу ближе, чтобы она могла меня увидеть:
— Как вы?
Мэрри долго смотрит на меня, но после признает, растянув бледные губы в улыбку:
— У тебя больной голос, — шепчет, немного двинув головой, чтобы лучше видеть меня. — Ты болеешь?
— Да, — отвечаю, присев на край кровати.
— Там на кухне… много лекарств, — она делает длинные паузы между словами. Тяжело говорить. Появляется одышка.
— Знаете, — опускаю взгляд, начав пальцами тянуть ткань майки. — Я… Мне кажется…
— Что, милая? — она проявляет интерес, и это меня раскрепощает.
— Мне кажется, — признаюсь, сжав губы, — что мне нужны не просто лекарства. Проблема не в физическом здоровье, а в психологическом.
— Есть то… что тебя волнует? — старушка тихо дышит, еле заставляя себя смотреть на меня.
— Да, — киваю, вздохнув, ведь в больном горле встает ком. — Я… Я сделала одну ужасную вещь, — смотрю на старушку, которая внимательно смотрит в ответ, ожидая продолжения. — Я согрешила, Мэрри.
Она медленно моргает, вполне серьезно отвечая:
— Любой грех может быть… искуплен.
— Не в случае со мной.
