Все знали о героических подвигах великого Помпея в Азии, но слишком много воды утекло с тех побед. Войдя наконец в зал, где он нас ждал, мы увидели перед собой пожилого человека, полного и лишенного военной выправки, с очень курчавыми волосами, круглым, как монета, лицом и малюсеньким ротиком. Что касается его глаз, они тоже были невелики и вдобавок страдали необычным недугом: мышцы век ослабели, и поэтому глаза Помпея всегда оставались полузакрытыми, будто он постоянно дремал. Нижняя губа, выдающаяся вперед и немного отвислая, придавала ему несколько идиотский вид, а растущие слишком высоко брови – окаменевшее удивленное выражение на лице. Благодаря всем этим чертам он напоминал маленького ребенка, впервые в жизни увидевшего корову или какое-нибудь другое огромное существо. Прежде всего бросались в глаза его грузная, оплывшая фигура и его отрешенность. В первую минуту я даже подумал, что передо мной полный идиот, но это было обманчивое впечатление: Помпею просто нравилось показывать, что он беспристрастен. Его апатия, безразличие и отсутствие каких-либо предпочтений оказались не чем иным, как стратегией, которой он пользовался, когда ему приходилось плыть по бурному океану дебатов, и ему не хотелось, чтобы волны дискуссий забрызгали его тогу.
В тот день его сопровождали четыре советника: два весьма образованных раба, один вольноотпущенник и один примипил. Именно они задавали мне вопросы, на которые я отвечал с превеликим удовольствием, не упуская ни одной подробности. Я описал пехоту тектонов, их кавалерию и артиллерию. Они поинтересовались численностью армии противника.
– Я думаю, их не менее ста тысяч, – был мой ответ.
Услышав это, все с трудом сдержали стон ужаса. Сто тысяч! Центурион выразил свое сомнение:
– Юный Туллий, мне кажется, что ты забываешь одно важное обстоятельство. Война – это не только мечи и щиты. Самая главная проблема для наших магистратов заключается не в том, чтобы вооружить легион солдат, а в том, чтобы организовать их передвижение. Люди едят каждый день. Известно ли тебе, сколько повозок, полных провизии, следует за консульской армией? Больше трех сотен. И по сравнению с тектониками люди поглощают ничтожно мало пищи: нашим легионерам достаточно получить в день немного мучной похлебки, чтобы продолжать поход. Несмотря на это, даже самому богатому азиатскому царю вроде Дария из Персии не под силу содержать войско численностью больше пятидесяти тысяч воинов. Это невозможно, потому что столько провианта с собой не увезти. А ты утверждаешь, будто тектоники питаются исключительно мясом, что кажется мне невероятной роскошью, и к тому же говоришь, будто им нужно в три раза больше пищи, чем нам, а в их войске не пятьдесят, а сто тысяч солдат! Такое войско просто разбежится.
– Твои доводы были бы верны, – ответил ему я, – если бы тектоны не продумали все сложности передвижения большого войска и не нашли бы выход.
Я замолчал, желая понаблюдать за реакцией моих слушателей, а потом продолжил:
– Свидетели гибели Утики рассказывали о безумной алчности чудовищ, их стремлении сожрать всех жителей города как можно скорее, об их
– Каким образом?
– Они двигаются вперед, и обоз с провизией, как и в нашей армии, движется в конце их колонны. С одной только разницей: их провиант такой же живой, как их доспехи. Тектоники захватят все города, которые встретятся на их пути, но сожрут только необходимое им в тот момент количество людей и свиней, а остальных уведут за собой, подобно стаду, и будут убивать и пожирать по мере надобности – как свиней, так и людей без разбора.
В зале воцарилась тишина: всем присутствующим стоило большого труда представить себе такую жестокость.
– А как ты думаешь, – спросил меня советник Помпея, – что они собираются делать дальше?
Я вздохнул и сказал:
– По этому поводу я могу сообщить вам две новости: одну хорошую, а другую плохую.
Услышанное так огорчило Цицерона, что он взмолился:
– Пожалуйста, начни с хорошей, это нам просто необходимо.
– Хорошая новость заключается в том, – начал я, – что тектоники ненавидят море. Соленая вода их не убивает, но разъедает их кожу, и это причиняет им не просто неудобство, а острую боль. Следовательно, они не решатся использовать корабли и не смогут приплыть в Италию по морю.
У всех вырвался вздох облегчения – у всех, кроме Помпея, сохранявшего невозмутимый вид. (Он притворялся: нашим правителям всегда было свойственно изображать из себя мудрых и важных мужей, хотя они таковыми и не являлись.) Цицерон даже осмелился воскликнуть:
– Слава богам! По крайней мере, Рим не подвергается опасности.
