– А теперь для этих людей он превратился в некое подобие бога-гонца, что несет весть о свободе всем угнетенным.
Куал! Либертус превратил живого человека в символ и, разумеется, использовал его в интересах своего дела. Либертус и вправду жил ради Идеи и строил для своей веры пантеон.
Я перевел взгляд на Ситир.
– А ты не участвуешь в обсуждениях? Ты не голосуешь? – спросил я ее, чтобы не молчать.
– Они и так знают мое мнение, а споры наводят на меня скуку.
Мне хотелось сказать ей, что́ она значила для меня; хотелось поведать, что без воспоминания о ней я не смог бы пережить семь лет мучений, но слов не требовалось. Ситир была ахией и могла читать чувства в моем сердце с той же легкостью, с какой мой отец читал речи, поэтому опередила меня.
– Молчи, – произнесла она, но это «молчи» не прозвучало как приказ и меня не обидело. Просто Ситир таким образом говорила, что не желает затрагивать эту тему. Я заговорил о другом:
– Ты любишь его? Либертуса? Ты любишь его как женщина?
– Молчи.
Смысл этого второго «молчи» от меня ускользнул.
– Ты когда-нибудь вспоминала обо мне за все эти годы? – продолжил я.
– Да. Я до сих пор не могу выбросить из головы тот миг, когда ты исчез в Логовище Мантикоры.
– Тебя мучила эта мысль, потому что я был тебе дорог или потому что ты не смогла исполнить порученную тебе миссию?
Она ничего не ответила, и я сказал:
– Знаешь, есть одна небольшая деталь, которая остается для меня загадкой. Если бы ты не явилась в Риме к дверям нашего дома в Субуре, события развивались бы совсем по-другому.
Тут на губах Ситир заиграла ироничная улыбка.
– Птенчик! Вы, римские патриции, очень много о себе думаете и всегда считаете, будто вы – пуп земли. – И тут она произнесла слова, которые поразили меня до глубины души: – Ты так и не понял, птенчик. В Африке я была телохранителем Либертуса, а не твоим. К твоему порогу меня привела его Идея, а вовсе не ты.
Я устыдился собственной глупости: я был полным идиотом! В голове у меня промелькнули картины нашего путешествия – теперь и впрямь все становилось на свои места. Главным действующим лицом всех событий был Либертус, а не высокомерный до нелепости мальчишка-аристократ. Сейчас я понимал, что столкновения с тектониками никто не предусмотрел, оно было чистой случайностью. Либертус всегда хотел отправиться в Африку: рабы провинции, бывшие враги Рима, потерпевшие поражение, скорее могли поднять восстание. А я, сам того не ведая, способствовал его переезду на Африканский континент. Ключевым моментом этого путешествия стал эпизод на серебряном руднике, когда Ситир увидела весь ужас власти Рима и наконец согласилась поддержать Либертуса. Когда тот заручился поддержкой ахии (и даже двух, если считать Урфа), он смог начать свою революцию.
– Но ты потребовала от меня верности долгу; ты говорила, что видела во мне нечто важное, – заметил я.
– Это случилось позже, когда мы отправились в путь. Да, в Африке я поняла, что в твоей душе спрятано сокровище, но проявиться без посторонней помощи оно не могло.
– Но если я не был твоей миссией, тогда почему ты переживала, что не смогла меня спасти? Ты полюбила меня? Так же, как Либертуса? Или больше?
Она смотрела на меня и молчала.
– В тот день, когда ты тайно пробралась в наш дом, притворившись одной из жен Богуда, тебя не посылал Либертус, правда?
Я так желал ее, что отважился даже схватить ее за запястье:
– Скажи, что ты не любишь Марка Туллия. Услышав твои слова, я смогу приказать разуму и сердцу, чтобы они тебя забыли.
О Прозерпина, какая это была минута! И знаешь почему? Да потому, что она не сделала ни малейшего усилия, чтобы освободить свою руку, а в глубине ее зеленых глаз я заметил крошечную искорку. Но тут Ситир Тра увидела что-то за моей спиной и сказала:
– Они уже приняли решение.
Я обернулся. Либертус, Палузи и другие советники выходили из палатки. Я встал, а Либертус подошел ко мне и сказал:
– У нас готов ответ для Рима.
Все смотрели на меня сурово, особенно Бальтазар Палузи, только на лице Либертуса скорее можно было прочитать насмешку.
– И каков ваш ответ?
– Наш ответ таков: нет.
Изумление мое не описать словами.
– Нет? Что значит «нет»? – произнес я, заикаясь, хотя все было ясно.
Либертус сказал:
– Если тебе еще не все ясно, повторяю. Наш ответ – нет. Ты способен его запомнить?
Должен признаться, Прозерпина, что Цезарь, предлагая повстанцам союз, допустил большую ошибку. Он счел Либертуса равным себе – весьма похвально, однако признание этого равенства означало, что у обоих одинаковые интересы. А дело обстояло иначе.
Для патрициев целью борьбы между двумя мирами было сохранение самой главной для них и основополагающей ценности – жизни. Но рабы своей жизнью не дорожили. Для тех, кто следовал за Либертусом, смерть и рабство были практически одинаковыми понятиями. Ради чего им было возвращаться под власть Сената? Чтобы защищать один конец вместо другого?
