– Отец, помни, что мы договорились собрать всех вольноотпущенников около Четырех Таберн[96] и дать им всем гражданство. Они не сложат оружия, пока этого не случится.
Четырьмя Табернами называлось скрещение дорог у самых ворот Рима, где всегда было многолюдно. Цицерон ласково похлопал меня по руке, которая сжимала его локоть, и сказал:
– Я очень горжусь тобой, Марк. Но сейчас ты предельно устал. Иди отдыхать, пожалуйста. Будущее принадлежит тебе.
И больше ничего из того, что произошло в палатке претора, я не помню.
Сразу после этого в памяти возникает моя комната в Риме. Лежа в постели, я открыл глаза, осмотрелся и ничего не понял. Все было как всегда, и в то же время в воздухе витало нечто странное, нереальное. Шум праздника победы сменился спокойным солнечным светом, который заполнял все пространство. Я не двигался, стараясь что-нибудь вспомнить, окончательно проснуться. В комнате был наш слуга Деметрий, который наводил порядок. Увидев, что я открыл глаза, он оставил работу и сказал:
– Доминус! Ты проснулся! Отец ждет тебя в саду.
– Не называй меня доминусом. Доминусов и рабов больше нет.
Ответ Деметрия, Прозерпина, доказывает, что самой мощной силой вселенной всегда была и всегда будет инерция:
– Как прикажешь, доминус.
Когда я вышел в сад во внутреннем дворе, ощущение нереальности только возросло. Мой отец читал полулежа. Всегдашний Цицерон, тот самый, который отправил меня в Африку на поиски мантикоры. Он. Мой отец.
– А, Марк, иди сядь сюда, – сказал он.
Погода стояла восхитительная, сад радостно зеленел. Я посмотрел на кусок неба, открывавшийся взгляду над черепицами крыши. Белоснежные облака плыли по ярко-голубым небесам, где летали птицы. Я протер глаза, потому что еще не вполне проснулся, хотя и бодрствовал, и спросил у Цицерона, что произошло.
– О, мы повеселились на славу! А ты очень долго спал.
Он рассказал мне, что, когда семьи вольноотпущенников спустились с гор, веселье превратилось в оргию. Имей в виду, Прозерпина, что в лагере Либертуса, кроме бойцов, были также их семьи. Узнав о победе, женщины, которые не участвовали в битве, дети и старики спустились на равнину, дабы приветствовать победителей. Гомон разношерстой толпы показался моему отцу, который всегда отличался строгостью, таким неприличным, что он поднялся на трибуну и попросил их продолжать веселье где угодно, но за пределами священного воинского лагеря. Все его послушались.
Я засмеялся, вообразив, как мой целомудренный отец с трибуны просит вольноотпущенников демонстрировать свою распущенность за стенами лагеря легионеров.
– А ахии? – спросил я. – Как-то мне не верится, что они тоже танцевали и пили без удержу.
– Ах, нет! Конечно нет, – сказал мой отец, который очень уважал ахий за аскетизм и сдержанность. – Ахий я тоже отправил из лагеря, но под другим предлогом. Монахи Геи собирались созвать свой генеральный совет в одном городке поблизости, чтобы мирным путем разрешить все споры, касающиеся их религиозной доктрины. Но я убедил их перенести совет подальше, на адриатическое побережье, в храм Прозерпины. После всего, что произошло, святилище богини подземного мира – самое подходящее место для их переговоров о мире, не так ли? Кроме того, за время совместного путешествия они могут помириться. И самое важное для нас: так они не смогли бы нам помешать.
Помешать? Я не постигал, о чем он говорит. Впрочем, ясно было одно: все ахии – и сторонники Либертуса, и верные Сенату – были сейчас далеко от Рима. Я предположил, что Ситир Тра тоже отправилась туда, потому что, естественно, и о ней не знал ничего. Голова у меня гудела, я никак не мог связать концы с концами и не понимал, в чем дело. Я спросил отца, чем закончился праздник.
– Ну, как всегда, когда рабам выпадает возможность оскотиниться, под конец они все валялись на земле. Вульгарная музыка, спиртное и соития довели их до опьянения и потери сознания. – Он осушил свой бокал и добавил, будто вспомнив неважную деталь: – История с собранием монахов Геи была, разумеется, не более чем поводом удалить ахий. Едва они отправились в путь, Цезарь и Помпей собрали свои лучшие отряды, построили их, окружили рабов и уничтожили, пока те лежали сонные или пьяные. А тех, кого не убили, они распяли – и еще не закончили работу. На Аппиевой дороге[97] высятся тысячи крестов.
Я подскочил на месте:
– Вы убили всех! Либертуса и Палузи!
– Нет, эти двое пока живы. Мы должны всех хорошенько проучить, и эта парочка нам для этого пригодится. Они в Мамертинской тюрьме и умрут последними.
Тебе, Прозерпина, когда-нибудь доводилось испытывать такое чувство, будто время вдруг остановилось? Именно это произошло со мной в тот день в саду моего отца.
– Ты должен понять! – закричал он, не успел я его укорить. – Мы не могли допустить такое. Они были рабы и мятежники.
Я схватился за голову.
– Они были не рабы и не мятежники! А вольноотпущенники и союзники! – взревел я. – Я сам произнес речь об отмене рабовладения!
