Мы действительно видели некое четвероногое создание. Но в это время оно пожирало труп, лежавший на земле, и к тому же мы смотрели на него издалека. Заметив Узбааля и его шлем с перьями, хищник поднялся на ноги. Он встал на две ноги! Рост его приблизительно равнялся человеческому; может быть, конечности этого существа по отношению к туловищу были несколько длиннее, чем у людей, но других отличий я не заметил. То, что показалось нам чешуей, Прозерпина, оказалось черной кольчугой, надетой на пепельно-серое тело. Его лысый овальный череп гордо блестел под лучами африканского солнца. Мы с трудом сдержались, чтобы не закричать.
Но не нам, а Узбаалю пришлось столкнуться с чудовищем, которое не обратилось в бегство, а, поднявшись на ноги, набросилось на нашего гиганта!
Прежде чем бедняга успел сообразить, что происходит, чудовище, которое двигалось с проворством паука, вцепилось зубами в лицо несчастного и с яростью акулы рвануло его кожу. Мы поняли, что Узбааль погибнет, потому что никто не смог бы ни выдержать боль от подобного укуса, ни оправиться после такой раны.
И тут Адад совершил смелый поступок, делавший ему честь: он закричал, перепрыгнул через небольшое заграждение из бревен и колючих веток и бросился на выручку к Узбаалю. Бальтазар немедленно последовал его примеру, и остальные охотники побежали за ними.
Поскольку все поспешили на помощь жертве, я вынужден был тоже принять участие в спасении несчастного. Я закричал Сервусу:
– Мой меч! Скорее!
Речь шла не о доблести, а о чести: если бы я не присоединился к спасателям, я потерял бы уважение этих людей, если только они ко мне его питали.
Мы находились слишком далеко от Логовища Мантикоры и Узбааля, и наши усилия оказались тщетными. Никому не удалось бы выжить после такого нападения: три ряда остроконечных зубов терзали голову бедняги. Больше всего, Прозерпина, мне запомнились повадки этого существа, его разумный взгляд. Когда чудовище увидело группу разъяренных людей, готовых на него напасть, оно ничуть не испугалось. Вовсе нет. Сначала оно замерло, словно пересчитывая нас и оценивая наши силы. Глаза этого существа были вдвое больше человеческих, и в его взгляде можно было прочитать одновременно и ненависть, и досаду на неожиданную помеху. Но ужаснее всего была его пасть: темная дыра без губ, из которой сочилась кровь. Чудовище растянуло свои челюсти, как это делают змеи, и, несмотря на разделявшее нас расстояние, мы смогли разглядеть на них по три ряда зубов. После этого с медлительностью, свойственной только царям и котам, оно погрузилось в Логовище Мантикоры, и мы потеряли его из виду.
Когда мы подбежали, Узбааль был уже мертв: чудовище раздробило ему голову своими клыками. Его товарищи зарыдали в голос, а братья Палузи принялись проклинать небо и землю и призывать своего бога Баала.
И тут я заметил, что снова совершил глупейшую ошибку, недостойную воина: при всем желании мне не удалось бы даже как следует замахнуться своим мечом, потому что в спешке я схватил его вместе с точильным камнем на конце клинка.
Вот так, дорогая Прозерпина, и произошло наше первое столкновение с тектоном, или тектоником.
В тот же день, когда на землю спустились нежные сумерки, братья Палузи со своими охотниками сложили погребальный костер, для которого не пожалели дров, чтобы придать тело Узбааля огню. Они не могли никаким иным способом воздать почести погибшему товарищу, потому что в этом затерянном в пустыне месте в достатке можно было найти только сухие стволы.
Потом они положили труп на погребальный костер, прикрыв его лицо лоскутом тонкой ткани, чтобы скрыть от глаз страшную рану, и рядом с покойным поместили все его пожитки. Этот скарб был так скуден, невероятно скуден, что у меня сжалось сердце. Костер разожгли, как только стало темнеть. В тех краях, Прозерпина, закаты невероятно яркие, потому что на забытых окраинах света все краски более насыщенны, чем обычно: синие и алые языки пламени плясали на фоне лилового неба, раскинувшегося над нами до самого горизонта. Пока огонь пожирал труп покойного, охотники плакали и посыпали свои головы пригоршнями земли.
Ситир сидела на валуне немного поодаль в позе лягушки: ее руки опирались на камень между раздвинутыми ногами. Невозможно было понять, что она испытывает – сострадание или любопытство.
– Это я во всем виноват! – крикнул Адад, когда от костра остался только пепел, и поспешил спрятаться в свою маленькую палатку из козлиной кожи.
